он должен был собрать с 298 четей с осминой, четвериком, полполтретником, полполчетвериком и полполполчетвериком[364] —1494 деловца и 300 лошадей. Из общего количества четвертей на посад приходилось 249 четей с осминой без четверика, с которых надо было взять 1247 чел. и 250 лош. Это огромное количество Стрешневу, как и всем другим воеводам, велено было собрать «дни в 3 или в 4». Услыхав о таком невероятном требовании, калужане все поголовно отправились с челобитьем в Москву[365]. И. Стрешнев стал на сторону калужан и препроводил при своей отписке в Разряд их челобитье, содержавшее в себе перечисление всех их повинностей на 146 г. «…Нас, сирот твоих, – писали калужане, – посадцких людишек, по писцовым книгам 171 двор, и мы, с. т., своими головами готовы, где ты, г., укажешь, а по твоей г. грамоте столко людей и лошедей взять нам негде: мочи нашей нет. Да с нас же, с. т., взято в даточных людей 342 рубли; да в нынешнем во 146-м году на вас же, с. т., на Яблоново взято 13 подвод под колужских стрелцов с санми и с хомуты; да в нынешнем же, г., году на нас же, с. т., взято в Ямской приказ 166 рублев 15 алтын 4 денги; да в Володимерскую четверть годовово оброку 63 рубли 20 алтын 4 денги; да на нынешней же, г., год в Стрелецкой приказ правят 120 четвертей ржи и овса. Милосердый государь, – кончали калужане, – пожалуй нас, сирот своих, не вели, г., в тех людех в 1247 человек да в лошадях в 250 на правеже замучить, чтоб нам, с. т., вконец не погинуть». В препроводительной отписке Стрешнев сообщал, что к. посадского старосту Ивашку Михайлова и всех к. посадских людей он в съезжую избу к себе призывал и «государеву грамоту о посошных людех и о подводах им чел». «И все колужские посадцкие люди, – писал Стрешнев, – выслушав твою г. грамоту о посошных людех и о подводах, сказали мне, х. т.: хотя де, г., на правеже замучитца, и нашей де мочи столко не будет, что в Козельские засеки против твоей г. грамоты посошных людей и подвод не собрати, и о том де пошли мы бити челом к тебе, г., к Москве». «…Посадцкого старосту, Ивашку Михайлова, я, х. т., розпрашивал, – продолжал воевода, – для вы чево все посадцкие люди из Колуги розбежались и, выслушав твоей г. грамоты, посошных людей и подвод не сбираете, ково мне дати дворяном на засеки. И посадцкой, г., староста мне, х. т., сказал: мне де, г., с ково собрать посошные люди и подводы? Всего де нас в посаде было 200 человек и со вдовами посадцких людей, а ныне де, слыша твою г. грамоту, все пошли к тебе, г., к Москве бити челом. А мне де, г., одному и где те люди и лошади взять, а на правеж де я готов!» Отписка Стрешнева вызвала в Разряде неудовольствие, – на ней положена помета: «146 г. апреля в 10 день. Государь указал послать его г. указ против коломенской грамоты; а что писал, что пошли челобитчики, и тебе о том печаловатца для посулу». Грамота, разработанная 11 апреля из этой пометы, грозила И. Стрешневу обычными скорпионами – опалой, разореньем и «ссылкой безо всякой пощады»[366].

Между тем в отписке от 15 апреля, полученной следом за отправлением цитированной грамоты из Разряда и, вероятно, скрестившейся с ответом из Москвы, И. Стрешнев доносил, что к 9 апреля разбежались и остальные калужане. «И апреля, г., в 9 день, – писал Стрешнев, – посылал я, х. т., из съезжей избы в Колуге на посад, а велел призвати к съезжей избе старосту и остаточных посадцких людей. И посадцкие, г., люди и посадцкой староста Ивашка Михайлов из Колуги сбежали со всеми остаточными людми, а сказали, г., про них колужские пушкари, что де староста посадцкой и с достолными людми пошли к тебе, г., к Москве, а в Колуге, г., посадцких людей не остался никаков человек, толко, г., жены их да дети, а Колугу, г., покинули, и по твоим г. грамотам к Козелским засекам посошных людей и лошедей сбирати не с ково…» В Разряде положили на отписке Стрешнева такую резолюцию: «…с колужан с посадцких людей собрать, что есть, с дворови послать тотчас, а достолных сбирать и высылать тотчас»[367]. Разряд начинал сдаваться, и тяжесть решения перелагалась этим указанием на местную власть, но что же мог поделать Стрешнев, если Калуга разбежалась вся без остатка до последнего человека, и доправить деловцов при всем желании было не на ком? На отписке И. Стрешнева, повторительно доносившей о разбеге, пометы нет: очевидно, в Разряде примирились с неизбежным[368]. До 4 мая Стрешнев с посада так ничего и не собрал[369], хотя Разряд, снова почему-то усомнившись в добросовестности воеводы, слал ему грозные грамоты, обвиняя его в укрывательстве калужских посадских людей[370]. Только к 10 мая Стрешневу удалось отправить на засеки 50 калужан, вернувшихся восвояси, и с ними 10 лошадей[371]. Стрешнев слагал вину на калужан. «А иных, – писал он, – колужских посадцких людей доправить было не на ком: колужские посадцкие люди в Колугу с Москвы не бывали. И то, г., делаетца не моею, х. т., оплошкою, их колужских посадцких людей аплошкою и непослушаньем: в Колуге, г., не живут, с Москвы в Колугу не едут, а ко мне, х. т., в съезжею избу не идут». В Разряде пометили: «Г. указал послать: будет мошна взяти, с посадцких людей взять, что доведетца». В то же время с Тулы к бессильному воеводе шел выговор за выговором[372]. Только 25 мая Стрешневу удалось послать с Калуги еще 30 деловцов и с ними 6 лошадей. Стрешнев по-прежнему продолжал жаловаться на калужан: «А то, г., – писал он, делаетца не моим нераденьем к тебе, г., то делаетца непослушаньем посадцких людей, а не моею оплошкою: меня, х. т., ни в чем не слушают, хоронятца, ко мне, х. т., в съезжую избу не идут, и от их непослушанья – как ты, г., мне, х.с., укажешь», – запрашивал воевода. В Разряде, наконец, вполне признали справедливость донесений И. Стрешнева: на отписке его от 26 мая, полученной в Москве 30 мая, стоит лаконическая резолюция: «Отписать: то ведомо»[373]. На Туле, однако, и в июне все еще продолжали сомневаться в добросовестности Стрешнева, и выговоры оттуда преследовали его[374]. Не видно, чтобы эти обильные понукания имели какие-либо дальнейшие практические последствия