разместишь, Дмитрий Григорьевич, — сказала Мария Борисовна, когда торжественная часть иссякла и строй начали распускать по улицам. — Признаюсь, я две недели мечтаю о крыше, которая не течёт, и о постели, которая не трясётся.

— Прошу, государыня.

Я повёз её через город к ханскому дворцу. Ехали шагом, и она смотрела по сторонам… на пролом в стене, мимо которого мы проезжали, на выпоротые ворота дворов, на казанцев, которые жались к заборам и кланялись, не поднимая глаз. Только раз она остановила коня… у ворот, где четыре дня назад легла конница Ибрагима. Придержала коня и посмотрела на посечённые гранатами стены домов. Посмотрела и поехала дальше.

Дворец я готовил под неё со вчерашнего дня. Сам я занимал восточное крыло, Иван покои рядом с моими, а ей отвели ханскую половину… лучшие комнаты.

— Хан жил недурно, — заметила она, оглядывая резные потолки.

— Хан жил на нашем полоне, — ответил я. — Так что, считай, княгиня, что это Русь себе долг вернула. С процентами.

Она хмыкнула, но развивать не стала.

Обед собрали к вечеру. Не пир… я нарочно велел без размаха, потому как понимал, что с дороги Мария Борисовна не просидит долго. Длинный стол в главной палате, за которым сидели: Иван, Григорий, Ярослав, Холмский, Пронский, Семён, митрополит, десятка два старших воевод. Подавали казанскую баранину, волжскую рыбу, трофейное вино. Иван сидел по правую руку от матери и взахлёб рассказывал ей про штурм, размахивая ложкой, и она слушала… не перебивая и бледнея в некоторых местах.

Здравицы шли по кругу. За Великого князя. За княгиню-матушку. За воеводу… тут пришлось вставать и кланяться. За павших — тут вставали все и пили молча.

Мария Борисовна высидела часа полтора, потом поднялась.

— Не обессудьте, гости дорогие. Дорога из меня всю душу вытрясла. Завтра будет пир, настоящий, на весь город… а сегодня всем отдыхать.

Разошлись быстро. Праздновать без хозяйки никому не хотелось, да и не праздник это был, если честно. Так… разминка перед завтрашним.

Я ушёл к себе в кабинет и стал ждать.

Почему я был уверен, что за мной пришлют, я объяснить не могу. Просто знал. Слишком много всего накопилось между нами такого, что не говорится ни при войске, ни за столом.

Наконец-то в дверь поскреблись, и вошла служанка.

— Боярин… Великая княгиня просит к себе.

Она встретила меня у самого порога. Не у окна, не в кресле… у порога, будто ходила тут кругами и считала мои шаги по коридору.

Дверь за мной закрылась. Стукнул засов под рукой служанки снаружи.

И Мария Борисовна опустилась на колени.

Просто встала передо мной на колени, на ковёр, выпрямив спину, и подняла на меня глаза.

— Я не убивала её.

Я стоял и смотрел на неё сверху вниз. Великая княгиня Московская… Стояла на коленях перед своим боярином, и в глазах у неё не было игры. Я эти глаза видел всякими… хитрыми, хищными, смеющимися. Врать они тоже умели, и неплохо. Сейчас они не врали.

Я подошёл и поднял её за плечи.

— Встань, Маша. Не тебе передо мной на коленях стоять…

Я подвёл её к креслу у окна, усадил и сам сел напротив.

— А теперь рассказывай.

Мария Борисовна слегка улыбнулась, начала рассказывать.

— Захарьиных взяли всех. Весь род, до последнего. Ощера работал с ними месяц. Дмитрий… их поднимали на дыбу. Отца этого Никифора, братьев его, дядьёв. Не знали, что родич их на такое сподобится.

— Живы? — спросил я.

— Живы, — она посмотрела на меня. — Все живы. Но сидят до сих пор в порубе. Я не решилась выпускать до твоего слова. Если бы ты вернулся и узнал, что я их отпустила…

Она не договорила. Я кивнул. Правильно не решилась.

Чтобы лучше думалось, я встал и прошёлся по комнате.

Если Захарьины не знали, значит… значит, возникает вопрос старый, как мир: надо искать — кому выгодно? Кому выгодно, чтобы я вцепился в горло княгине, тесть поднял мятеж, а войско развалилось под Казанью.

В дверь постучали. Вошла давешняя служанка с подносом… холодная дичь, сыр, лепёшки, кувшин вина и две чарки. Расставила на столике у окна, поклонилась, вышла.

Я посмотрел на Марию Борисовну с немым вопросом.

— Раздели со мной пищу, Дмитрий Григорьевич, — улыбнувшись сказала она. — Прошу.

И я понял, о чём она просит на самом деле. На Руси с человеком, которого подозреваешь, за один стол не садятся и хлеб не ломают… а уж после всех этих месяцев… она просила знака. Простого, старого, понятного без слов: я ем с тобой из одних блюд, пью из одного кувшина, и между нами нет вражды.

По крайней мере я истолковал это именно так.

Я сел к столику, разломил лепёшку и половину протянул ей.

Она взяла.

— Теперь моя очередь рассказывать, — сказал я, наливая вино. — Про то, как твоё войско чуть не перерезало само себя под казанскими стенами.

И я рассказал. Про ночь, когда в шатёр Ивана вбежал Ярослав с криком про убийство. Про то, как половина полков ушла на холм. Про утро, когда её одиннадцатилетний сын стоял между двумя ратями и требовал у меня саблю… и как он же развернул полки обратно, сам, поперёк воли дядьёв. Про Ярослава в цепях. Про то, как Холмский, единственный из всех, отказался врать про покушение на князя.

— Рюриковичей я понимаю, — говорил я задумчивым тоном, — у них были основания. Пришла весть, что жену воеводы убила регентша… что воевода теперь сделает? Правильно, никто не знает. А рядом Великий князь, мальчишка. Они испугались за Ивана и увели его подальше от меня. По-человечески — понимаю. Но доверия в моих глазах им это не прибавило ни на грош.

— И где они теперь?

— При обозе, — сказал я. — Все. Дмитров, Меньшой, Шуйский. Считают телеги и охраняют репу. Для князей их крови занятие познавательное.

Мария Борисовна усмехнулась краем рта.

— То-то я их не видела ни у ворот, ни за столом. Думала, случайность.

— У меня в войске случайностей мало. Они в опале. В моей… — Я сделал паузу и посмотрел на неё поверх чарки. — Но моя опала… это моя опала, а ты Великая княгиня. В твоей власти вернуть их к делам, когда сочтёшь нужным. И я тебе скажу честно… лучше бы счесть. Мне нужны люди, которым не надо