Рурка был прохладен, свеж и чист. Они изо всех сил старались выжить, и, хотя им это не удалось, кое-чему другому — удалось.

III

Семнадцать учёных, застрявших на планете, чьим воздухом они могли дышать, — и всё же в рай они его так и не превратили. На Рурке те же геохимические процессы, что высвобождали кислород, высвобождали изо льда и уйму других соединений. Это был процесс, жутковато предвещавший тот путь, каким пойдёт и сама Земля, когда выкарабкается из порождённого войной ледникового периода в краткий второй звёздный час человечества там. До самого конца всего и до кораблей-ковчегов. Ничто на Рурке не было настолько токсичным, чтобы люди просто падали от него замертво. Будь у них ресурсы «Феникса», с ними бы, скорее всего, всё было в порядке. Вместо этого шла непрерывная эрозия. Сезоны Рурка спускали с цепи регулярный поток тератогенов и токсинов, что проникали повсюду, включая тела терраформеров, как бы те ни береглись.

Рене сама читала лекции, пока экспериментировала и исследовала, а нагрузка на их медицинские ресурсы всё нарастала. Рурк лишён жизни, но захлёстнут органической химией, объясняла она. В нём полно молекул на углеродной основе, что скверно взаимодействуют с человеческой биологией. Терраформировочная группа была захватчиками с иного мира, которых медленно одолевало нечто, стоящее ниже даже микроба.

И всё же жизнь на Рурке была, потому что Рене и остальные её туда занесли. Они обошли ущерб, причинённый присланным с Земли вирусом. Они, мрачно, за какое угодно время, что на это уходило, раскочегарили обратно к бытию одну машину и станцию за другой. Они пересобрали свой научный ящик с игрушками по одной сломанной кукле за раз — все нутро «Феникса», что они спустили вниз. В конце концов, восстановив всё, что поддавалось воскрешению, они были снаряжены для одного. Они могли оживить мир. В тех ранних годах была робкая надежда, которую тысячелетия спустя Миранда всё ещё узна́ет, впитывая летописи колонии. Рене, и Михаил, и Алекс, и все прочие — все они были детьми мечты Авраны Керн, рождёнными оседлать вселенную. Если планета негостеприимна, то их наука вырвет у неё радушие. Они превратят холодный, токсичный мир Рурка в собственный рай.

Они наспех слепили микробные системы, чьи крохотные составляющие могли плодиться и процветать прежде, чем химия Рурка успевала причинить им беды. Едва быстроразмножающиеся микробы закрепились, Рене без промедления принялась выстраивать четырёхъярусную экосистему в области вокруг жилища. Люди уже толковали о растительной жизни, животных, домашних питомцах, скоте, огромных стадах, топчущих новые луга Рурка. Их чувство оптимизма и собственного могущества было неудержимо.

К десятому году Рене дошла до того, что могла удерживать в живых насекомых, потому что рваная, поэтапная модель их роста при линьке хорошо сопротивлялась тератогенным влияниям молекулярной химии планеты. Она как раз начинала свою девятнадцатую попытку ввести более сложные формы жизни, потому что никто, была она совершенно уверена, не захотел бы жить на планете, где правят одни муравьи. Всё это было тщательным жонглированием экологическими нишами, пищевыми сетями и отношениями «хищник — жертва», как её и учили. Ты не просто вываливаешь ведро видов и смотришь, какие из них не завалятся замертво. Терраформирование было точной наукой.

К двадцать пятому году она швыряла об стену всё живое, чтобы посмотреть, что прилипнет. К тому времени восемь из семнадцати терраформеров были на интенсивной терапии, потому что люди живут куда дольше муравьёв и чуждая химия подбиралась. Достаточно накопленного со временем воздействия — и чуждые молекулы накапливались и толкались локтями за место с земной биохимией. Её мыши кое-как выжили, при тяжёлой смертности помётов и повсеместных врождённых пороках. Кролики уцепились, уродливые и изменённые. Дождевые черви были слишком велики. Улитки погибли. Овцы погибли. Деревья погибли. А вот муравьями, с этими гадами, всё было в порядке. Она страстно ненавидела этих чёртовых муравьёв, хотя почти всякая прочая ковыляющая калечная тварь ими питалась.

Пятьдесят лет спустя больше половины группы было мертво, потому что всё по-прежнему ломалось, и это включало их медицинские станции. К тому времени Рене прикинула, что экологическая сеть из примерно пятидесяти видов, что она выстроила, пожалуй, сможет какое-то время кое-как ковылять, не схлопываясь эффектно внутрь себя. Земля за пределами купольных жилищ их базы была жалким каталогом изуродованного и больного. Росли одни сорняки, бородавчатые от опухолей. Почва кишела подвижными коврами падальщиков-муравьёв, которых поедало что-то другое, а когда те умирали, их, в свою очередь, поедали муравьи. Были тонколапые, длинноухие твари, что были за целый мир от милых кроликов, которых Рене некогда держала питомцами, — глаза чудовищно выпучены, шкуры сырые от струпьев. Были всевозможные грызуны, плавильный котёл разнородных генетических линий, что шаркали, как ежи с опухолями вместо игл. А заберёшься слишком далеко от человеческого жилья — и жизнь становилась всё реже, реже и ещё несчастнее. Потому что даже экосистема из таксонов-катастроф, что Рене удалось выставить, зависела от отходов, тепла и укрытия, даваемых их базой. Она вознамерилась сотворить рай, а вместо этого выстроила свой собственный внесолнечный ад.

Вот тогда-то хворая Алекс Томасова, Верховное командование, всё ещё кое-как живая вопреки всему, и явилась поговорить с ней о во́ронах.

IV

Врановых пытались извести задолго до того. Птиц — вид вороны, разбавленный генетикой во́рона и сороки, — выпустили в дикую природу, будто Рене была Ноем, высматривающим какой-нибудь знак гостеприимной земли. Врановые всерьёз оглядели всё, что было снаружи, оно им не приглянулось, и они тут же вернулись обратно. Они заполонили всякий закуток и щель обветшалого жилого комплекса. И обжитые секции, и все те заброшенные части, что пришли в упадок из-за нехватки обслуживания, рабочих рук и попросту воли. И они процветали — как почти ничто другое, кроме чёртовых муравьёв. Процветали они потому, что, как и еноты, и жуткие изголодавшиеся лисы, благоразумно не желали иметь ничего общего с планетой пошире, которой их пыталась представить Рене, и кормились всем, что оставляли после себя люди. Ещё у Врановых была привычка исследовать решительно всё, включая вещи, что были частью инфраструктуры. Они сделались напастью, что отказывалась убраться в глушь и умереть, как всё остальное.

Много лет назад наиболее трудоспособные колонисты вели против Врановых войну. Они травили их, стреляли в них, ловили их сетями, даже прибегали к тому, чтобы попросту швырять камни, когда всё прочее не помогало. Они разоряли их гнёзда и разбивали яйца. Рене протестовала, но к тому времени их было мало и никакой реальной общественной структуры уже не осталось. Каждый просто делал, что считал правильным. А большинство делало