к себе лицом. Доли секунды понадобились, чтобы Кассиан тут же схватил за запястье уже его, и в глазах дияра я не увидела ничего доброго по отношению к собственному другу и наставнику.

Мы застыли столь странной конструкцией, состоявшей из трех уставших и взмыленных людей, смотревших друг на друга.

— Расслабься, я не причиню вреда твоей женщине, — на бледных губах Ноймарка заиграла легкая, совсем не злая усмешка.

Кассиан остался в напряжении, но все же отступил. А второй дияр вдруг склонился к самому моему лицу, скользнув седыми прядями по щекам, и… принюхался! От шока и непонимания я, честно говоря, застыла и просто не знала, что сказать.

— Странно, не моя, — озвучил он вердикт, такой же непонятный, как и его действия. — И вроде бы даже не умертвие.

— Что это значит? — напряженно спросил Кассиан.

— Что она умерла, Кас, — пожал плечами дияр. — Абсолютно точно. Ты сам знаешь, что я смерть ни с чем не перепутаю.

Между нами троими повисло молчание.

Как? Как он это понял?

— Такого не может быть, — резко отрезал Кассиан. — Она же живая.

— Живее некуда, так и есть. Вот это, пожалуй, самое странное.

Кассиан изменился в лице, он отстранил Ноймарка и схватил меня за плечи.

— Лорелин, что с тобой произошло?

Мне так хотелось рассказать все как есть, мучительно хотелось. Но, несмотря на то, что второй дияр раскрыл истину, говорить об этом я по‑прежнему не смогла. Только просяще бросила взгляд на Ноймарка, стоявшего позади. Может, он и это поймет?

Ожидания оправдались.

— Она не может сказать, Кассиан, — он положил руку на плечо друга. — Отпусти ее.

Когда я оказалась свободна, Ной задумчиво склонил голову, рассматривая меня.

— Ты умерла, барышня? Кивни, если так.

И я… кивнула! Чем бы ни были воскресившие меня силы, они не дают мне лишь говорить и писать об этом. Достаточная защита тайны, если только рядом не окажется жизнетворца, специализирующегося на смерти.

Лицо Кассиана превратилось в непроницаемую маску.

— Хорошо. Ты знаешь, каким образом теперь жива?

Я отрицательно покачала головой.

— Хм. Помнишь, как это случилось?

Короткий кивок.

— А кто тебя убил, помнишь?

Вместо кивка я перевела тяжелый взгляд на Кассиана. Нет, он не был моим палачом лично, пытался даже отменить казнь, и вообще, вина лежит на многих людях, и в первую очередь на отце. И все же тем, кто отвел меня на эшафот, был именно он. Потому что должен был, потому что так было логично и правильно. В той жизни, где нас ничего не связывало.

Белесые брови Ноймарка взлетели вверх, и он перевел взгляд на Кассиана, который выглядел настолько изумленным, что перестал быть похож на самого себя.

— Я? — спросил он и даже ткнул указательным пальцем себе в грудь. — Такого не может быть. Мы встретились на церемонии отречения во дворце впервые, и с тех пор, могу ручаться, ты точно не умирала, тем более от моих рук. Да и твой исток разворотило определенно до встречи со мной.

Тяжело вздохнув, я крепко сжала зубы. Как же раздражает. Объяснить было бы так легко, если бы я только могла.

— Нам надо уходить и скорее, — напомнила я вместо этого и посмотрела на Кассиана с таким теплом, с каким только могла в сложившихся обстоятельствах. — Ты ни в чем не виноват. И хоть я не могу говорить о произошедшем, просто поверь, что оно все равно уже ничего не значит.

Кассиан замер, словно слова ударили его физически.

— Она права, — кивнул Ноймарк. — Успеем еще разобраться. Думаю, это как‑то связано с аномалиями, — загадочно добавил он, пополнив бесконечную копилку вопросов еще одним.

И мы двинулись дальше по извилистым тоннелям. Я лишь раз обернулась, чтобы поймать пристальный взгляд Кассиана, который беспрерывно чувствовала спиной.

Луциан Доминик Артурий, император Зендарии, дворец, утро следующего дня

Император Зендарии сидел в своем кабинете, погруженный в тяжелую думу. За высокими окнами медленно разгорался рассвет, но его взгляд оставался прикованным к разложенным на столе документам — отчетам, схемам, донесениям, каждое из которых подтверждало непоправимость случившегося. Впрочем, все то же самое ему уже рассказал Тильсаран.

В стороне стояла супруга, прямая как струна, нервно сложившая руки на груди, под которыми уже заметно округлился живот.

Мысли Луциана крутились вокруг одного — его дочери. Ее поступка. Ее предательства.

«Как она могла?» — этот вопрос снова и снова бился в его сознании, словно птица в клетке. Он помнил ее девочкой, очень робкой для принцессы огромной империи, которая умела улыбаться так, что дрогнуло даже черствое сердце тогда еще молодого капитана гвардии, превращая сурового мужчину в квохчущую наседку.

Решение сделать ее разменной фигурой в большом плане, разработанном совместно с Тильсараном, далось Луциану нелегко. Это был холодный, расчетливый шаг, но необходимый для спасения империи. Он убеждал себя, что она поймет. Что осознает свой долг. Что примет свою роль как должное.

К тому же император был уверен, что при определенном стечении обстоятельств он сможет ее спасти. Даже убедил супругу в том, что так несомненно и получится. Наверное, убедил даже самого себя.

А теперь все его планы перечеркнуты. Уничтожено абсолютно все рукой, от которой он подобного совсем не ждал. Теперь у него нет иного выбора, как вынести приговор ребенку, которого император все равно безмерно любил. По‑своему, как мог, неся бремя ответственности за целое государство.

Перед ним уже лежал указ, объявляющий Лорелин ренегатом со всеми вытекающими последствиями. И, кроме того, над ними нависла война, в которой у Зендарии теперь не будет ни единого козыря в рукаве. Никто не сомневался, что Конклав не простит и не спустит с рук похищение одного из дияров.

Ливия, его прекрасная нежная Ливия, не растерявшая за проведенные вместе годы ни капли своего особенного очарования, вдруг сорвалась, как стрела с тетивы, подошла к нему и хлопнула ладонью по лежавшему на столе пергаменту.

— Ты не подпишешь этот указ, — яростно заявила она. — Не уничтожишь нашу дочь!

И в любимых глазах, очерченных пока едва заметной сеточкой морщин, он не увидел ничего, кроме ненависти и презрения к нему.

— Подпишу, Лив. Ты же знаешь, что не могу не подписать, — опустошенно произнес он.

— Ты обещал, что вернешь ее, — прорычала императрица. — Обещал, что она останется жива. Ты клялся мне в этом, Луциан!

Император