ужасно было видеть, о котором страшно вспомнить. Я продолжала твердо:

– Она ушла из этого дома с вашим проклятием, скажите мне, что, если она вернется, она встретит ваше прощение. – Я ждала каждый день, – прошептала я, – и буду ждать каждый день, пока не умру. Неужели любовь постороннего человека может быть больше отцовской?

На этот раз губы его зашевелились, но не произнесли ничего.

– Я в этом поклялась, – продолжала я, – когда вы лежали без чувств, я сказала ей, что буду ждать ее, и сдержала слово. Что же сделаете вы для этой несчастной, которая вам родная дочь?

С невыразимой тоской ждала я его ответа, я видела, что губы его шевелятся.

– Что я сделаю для нее? – повторил он.

Как страшен голос умирающего! Я слушала, дрожа, но придвинулась близко, чтобы не проронить ни слова.

– Она не вернется, – проговорил он с усилием, – но…

Кто знает, что он сказал бы, если бы смерть повременила одно мгновение, но неумолимая тень пала и он не кончил фразы.

Дитя мое, страшную историю пришлось вам выслушать. Я не стала бы оскорблять ваш чистый слух таким рассказом, если бы не надеялась получить от вас помощь и сочувствие. Грех отвратителен, бездна его широка и глубока, она поглощает тех, кто решится стать на ее цветистые края. Но бездна не остановит любви, любовь следует за грешником и в мрачную бездну.

Десять лет прошло после похорон полковника, и, исполняя его последнее приказание, заколотили лицевую дверь его дома. Все это время я не переставала ждать в доме, который он завещал мне, но который я берегла для нее. В шесть часов нахожусь я на моем месте, иногда с надеждой, иногда с унынием, но все уповая, что Господь исполнит желание моего сердца. Но дряхлость овладевает мною, и каждое утро, вставая с постели, я опасаюсь, что мои недуги не допустят меня исполнить мое обещание. Дитя, если это случится, если, лежа в постели, я услышу, что она вернулась, и, не найдя никого, ушла… О! Эта мысль сводит меня с ума. Страдающая, умирающая с голода грешница, может быть, придет сюда. Она закоренела в грехе, она выпила чашу страсти и нашла в ней яд; все прекрасное, чистое, доброе было отнято от нее; она стоит одна, брошенная всеми, в огненном кругу. Что должно тронуть ее душу? Голос проповедника не имеет для нее очарования, советы добрых людей пустой звук. Ее может спасти только любовь; но где она найдет ее?

– Я знаю, что вы хотите сказать, – вдруг воскликнула Поола, вставая и глядя на мистрис Гемлин с решительным видом. – В те дни, когда вы будете больны или слабы, вам нужно, чтобы кто-нибудь отпер дверь и зажег лампу. Я буду это делать!

XXVIII. Солнце на горах

История, рассказанная мистрис Гемлин, произвела на Поолу большое впечатление. Помимо собственного интереса и обещания, данного ею, но и по воспоминаниям о ее жизни в Нью-Йорке. Это напомнило ей Сильвестера, говорившего ей об искушениях, встречающихся людям, а всякое воспоминание о Сильвестере непременно должно было и трогать, и волновать ее.

Целую неделю находилась она в самом тревожном состоянии. Ее дом казался ей тюрьмой, ей хотелось бежать, все мечты ее подернулись грустью, перспектива жизни в узком кругу стала невыносима.

В самом разгаре этого тревожного состояния Поола пошла одна прогуляться по горам. Природа может успокоить нас. И день был такой, что мог радовать душу и веселить сердце. Идя по лугу, Поола удивлялась, как она может грустить. Земля и воздух были полны великолепия.

– Это, верно, оттого, что я так одинока! – прошептала она.

Она вошла в свой любимый лесок, где всегда находила спокойствие и более всего была расположена мечтать. Вдруг приятный голос произнес возле нее:

– Я встречаю мисс Ферчайлд в ее родном лесу?

Это был Клеренс Энсайн.

Удивление ее было очень велико. Поола думала, что не увидит более никого из нью-йоркских знакомых. Сисилия писала ей, что он уехал на Запад вскоре после ее отъезда из Нью-Йорка.

Подняв глаза, она встретила глаза его, устремленные на нее с восторгом, и все веселое и счастливое в ней вспыхнуло в ней с новой силой. Оставив без внимания его вопрос, она воскликнула:

– Что надо сделать с человеком, который делает сюрпризы и пугает девиц?

– Надо взять его в плен, пока он не выпросит прощения, – ответил он, протягивая руку.

Она едва коснулась ее своей рукой.

– Вижу, что ваше раскаяние искренне, и вы скоро будете прощены, – засмеялась она.

– Вы ошибаетесь, я вовсе раскаяния не чувствую, я злодей закоренелый, мисс Ферчайлд, закоренелый! Но вы меня не спрашиваете, откуда я явился. Или, может быть, вы думаете, что я обитаю в этом лесу?

– Нет; я полагаю, что вы приехали с этим поездом, но не удивлюсь, если вы выскочили из-под земли, как Плутон. Всякие чудеса возможны в такой чудный день, при таком дивном солнечном свете.

– Вы правы, я действительно выскочил из-под земли, я пять смертельных месяцев был заживо погребен на Западе, а то давно был бы здесь. Надеюсь, что мое опоздание не лишит меня хорошего приема.

Она напрасно старалась не покраснеть.

– Хороший прием всегда оказывается гостям, как бы поздно они не явились, – ответила она.

– Ваша тетушка замечательная женщина, мисс Ферчайлд. Я в восторге от нее.

– Как! Вы были у нас! – воскликнула Поола. – Вы видели тетушку Белинду?

– Разумеется, – засмеялся он, – а то как же был бы я здесь? Меня прислали за вами, мисс Ферчайлд. Но я забываю, что я выскочил из-под земли, и узнал в каком уголке скрываетесь вы от солнца.

На этот раз находчивость изменила ей. Она не придумала ответа. Она спрашивала себя, что ее тетка подумает о внезапном появлении незнакомого человека, о котором она не упоминала никогда.

– Так приятно отдохнуть, стоя здесь, после лета, проведенного в тяжелых трудах, – сказал он, мечтательно глядя на реку. – Теперь я понимаю, почему вы так очаровательно выглядите, если выросли здесь, любуясь такими видами.

– Да, я провела здесь все мое детство.

– Однако вы говорили мне, что любите город.

– До такой степени, что не могу быть счастливой здесь.

Она проговорилась, вспыхнула и опустила глаза. Она думала о Сильвестере и невольно высказала свои потайные мысли.

С инстинктивным желанием исправить свою излишнюю откровенность, она торопливо продолжал:

– Жизнь так полна и глубока в большом городе. В таком месте, как это, не хватает движения, великого колеса времени. Свет движется, а мы этого не чувствуем, а в городе дни, недели