— Не стану, — Алексей кивнул, — но и ты погибнешь. Еще пятьдесят лет ты не протянешь, а жертвы более не будет. Отпусти ее, а я помогу.

Софья сжалась, зная, — еще миг и она упадет. Не чувствовала ног, мороз сковал, словно тисками, выпивал последние силы и пожирал последние крохи тепла. Она видела, как тяжко приходится Елене, какая стала и вовсе прозрачной, болезненно кривилась и кусала губы.

— Что, плохо? — ухмылялся Карчун. — Будет хуже!

— А это мы еще поглядим, — Бартенев разозлился, разжал кулаки, и поляна окуталась пламенем, какое вспыхнуло ярко и мгновенно согрело. Софья вздохнула легче, приметив, что и Елене стало проще: она выпрямилась и снова застыла, глядя на высокие елки, с которых вьюга сметала снег.

— Кусаешься, щеня? — Карачун поморщился. — Долго не выдержишь супротив меня!

— Так и тебе несладко приходится, — Бартенев смотрел грозно. — Что так? Сил мало? Будет хуже!

Софья с замиранием сердца смотрела на бой меж льдом и пламенем, боялась за Бартенева, позабыв о себе. Сто раз пожалела, что не смогла уговорить его остаться у Очага в усадьбе Кутузовых, не сдержалась и заплакала:

— Дедушка, хватит! — крикнула отчаянно. — Забери меня! Отпусти его! Всех отпусти, я одна буду греть Ключик! Освободи, не мучай обречениц!

— Софья, не смей, — злобно прошипел Бартенев. — Не смей.

Меж тем Карачун, отступил на шаг, едва не выронив посох из скрюченных пальцев, а после и вьюга сошла на нет, снег улегся и засиял с лунном свете не хуже звезд. Тишина окутала страшную поляну, повисла над Ключиком, ее нарушало тяжелое дыхание Бартенева и тихий стон Елены.

— Соглашайся, — сказал Алексей, тяжело дыша. — Соглашайся, Мороз. Иного пути нет.

Карачун двинулся вокруг поляны, полы его жуткой шубы волочились за ним, оставляя на снегу ледяные полосы. Он опять остановился возле колодца и опять глядел на Елену:

— Чуешь, что воля близка? — спросил древний у прозрачной. — Ждешь, уповаешь?

— Да, — ответила узница Голубого ключика. — И ты чуешь.

Древний умолк и застыл, глядя ровно туда, куда смотрела прозрачная обреченица. Пальцы его двигались, словно змеи, поглаживая посох.

— Синичка, продержись еще немного, — прошептал Бартенев, посылая Софье лоскут пламени из раскрытой ладони. — Еще немного.

— Алёша, миленький, я продержусь, — она обняла его и прижалась щекой к вороту шубы. — Только и ты продержись.

— Шепчутся, — проворчал древний. — Страх совсем потеряли.

— Без страха пришли, без страха и уйдем, — ответил Бартенев, прижимая к себе Софью.

— Тогда вот тебе мое слово, человече, — Карачун легонько ударил посохом о землю. — Пообещаешь, что обо мне будут помнить. Не исполнишь, я вернусь и заберу твою синичку. Сроку тебе — год, потом пеняй на себя.

Софья почувствовала, как Бартенев выдохнул, и как в ней самой затеплилась и разгорелась искра последней надежды.

— Обещаю, — Алексей кивнул. — Мы уходим, прощай.

Он взял Софью за руку и потянул за собой, она же, послушно двинулась с поляны, но поняла: уйти не может.

— Дедушка, — вырвала свою ладонь из цепких пальцев Бартенева и бросилась к Карачуну, — отпусти их. Отпусти страдалиц.

— Дурёха, — древний покачал головой. — На что они тебе? Сама спасайся.

— Не могу, — Софья заплакала. — Не могу.

— Так иди к ним, — Карачун опять навис над хрупкой девушкой.

— Хочешь доброй памяти, так сделай хорошее, — Софья утерла слезы варежкой. — Освободи, не терзай более. Они отдали свой долг сполна.

— Замерзнет Ключик-то, — совсем по стариковски сказал Карачун и тяжело оперся на посох.

— Никогда, — прошелестел тихий голос Елены. — Никогда не замерзнет. Полон нерастраченной любовью. Вода все помнит, вода все сбережет.

Древний вздохнул:

— Ладно, синичка, получай своих обречениц, — он едва ли не лениво махнул рукой, с какой сорвался сноп голубых искр, а после развернулся и пошел в лес.

Софья смотрела ему вослед, глядя на шубу, за какой тянулись полосы льда, переливаясь в мертвенном свете луны.

— Софья! — Бартенев подхватил ее и потянул вон с окаянной поляны. — Уходим!

В тот миг, когда оба отошли шагов на десять от Голубого ключика, раздался страшный многоголосый стон: колодец вспыхнул белым светом и вытолкнул из себя сонм прозрачных женских силуэтов, какие, будто птицы, устремились в небо.

Не в силах отвести глаз от освобожденных узниц, Софья застыла, крепко держась за руку Бартенева:

— Алёша, ужель мы смогли?

— Смогли, синичка.

Долго еще сиял белесый свет, долго разлетались обреченицы из колодца, но и этому пришел конец. У Ключика осталась лишь Елена, какая стояла одиноко и, будто дожидалась чего-то. Вскоре возле нее показался мужчина, взял ее за руку, а после обратился к Бартеневу:

— Спасибо, сын, — сказал тихо.

— Тебе спасибо, отец, — ответил Алексей. — С того света, а все ж помог. Плохо тебе там?

Софья почувствовала, как ее затрясло, замурашило. Поняла, что видит перед собой усопшего отца Бартенева и обезмолвела от ужаса.

— Теперь хорошо, — мертвый улыбнулся. — А за матушку свою не тревожься, она, чистая душа, возле престола Господня обретается. Смотрит сверху и о тебе радуется. Прощай, сын.

— Прощай... — Бартенев крепко обнял Софью и прижал к своему боку, а она смотрела широко распахнутыми глазами, как Елена и мертвый становятся легкой дымкой, как подхватывает их ветерок и развеивает по лесу.

— Господи, спаси и сохрани, — барышня очнулась и перекрестилась.

— Софья, еще немного, — Бартенев тянул ее через кусты на дорогу. — Продержись, синичка моя, продержись.

— Алёша, теперь я все выдержу, все, — говорила она, чувствуя, как подгибаются колени.

— К дому, быстро. Там согреемся и сразу в путь.

Глава 23

— Софья, крепись, — Бартенев уж видел свет, какой лился из окон Щелыковской усадьбы. — Еще шагов с полсотни.

— Иду, Алёша, — барышня поскользнулась и едва не рухнула.

— Держу, — Алексей подхватил тоненькую на руки и понес к теплу.

Знал, как тяжко приходится Софье, сам с трудом держался на ногах, но радость победы и удачного избавления от скорой смерти, придавала сил.

— Сударь, оставьте, я сама, — барышня затрепыхалась, но не осилила и просто обняла Бартенева за шею, прижавшись к нему, словно выискивая тепла.

— Скоро уж, — Алексей крепче обнял девушку. — Потеплело чуть, и на том спасибо. Как ты, синичка? Озябла?

— Нет, тепло, — она прижалась лбом к его щеке, от того Бартенев вздрогнул: уж очень горячей была Софья.

— Простыла, — испугался, — простыла совсем.

— Нет, совсем нет, — она успокаивала, но тихо и вяло. — Это от радости, должно быть.

Бартенев ускорил шаг, стараясь не упасть: луна скрылась, свет ее уж более не разгонял мрака морозной ночи. Алексей с трудом разбирал дорогу в темноте, глядя на светлые окна дома Кутузовых, но собрал последние силы, добрел до ворот и устремился