Впрочем, существуют и совсем простые варианты его образа. С одним из них я встретился однажды в Туве, гуляя в степи над Бий-Хемом. Я шел, радуясь мягкому вечернему солнышку, тишине и одиночеству. Никого кругом. Даже шум речной воды по камням отсюда был почти не слышен. И вдруг ясно ощутил чей-то взгляд. Кто-то смотрел на меня каменным взглядом. Кто? Откуда? Огляделся – никого. Передо мной в нескольких шагах выступали из земли камни небольшой круглой поминальной выкладки. Они заросли полынью, чабрецом, заплыли степным грунтом. Такие поминальники попадаются иногда на обширных курганных полях. И снова я ощутил настойчивый, требовательный взгляд. На меня смотрели как будто снизу, из земли. Да, из земли: вот же, среди травинок лежит камень и у него есть глаза! Опустившись на колени, я смел ладонью с камня степную пыль – и увидел поперечную линию носа между двумя круглыми лунками глаз… Нет, не двумя – тремя! Третий небольшой точкой обозначен над горизонтальной линией бровей. Это была окуневская личина, неведомо как оказавшаяся здесь, в Туве, и уложенная древними создателями поминальника в центр маленькой выкладки.

Я не один был в степи. Меня видели, меня вели, со мной говорили.

Что же означают и для чего предназначены эти ни на что в мире не похожие изваяния?

На сей счет высказывались разные гипотезы, предлагались всевозможные варианты истолкований. В изваяниях видели трехъярусную модель Вселенной, символ мировой горы, фаллос, ось мира. Образ центральной личины истолковывали как солнечное божество, как луну, как маску шамана, как женское божество – Прародительницу. Аналогии и объяснения окуневским персонажам искали на Западе и на Востоке, в искусстве хеттов и хурритов, в древнеегипетских и древнекитайских мифах, в ведических текстах, в Авесте, в карельском эпосе «Калевала», в обрядах и камланиях шаманов. Но убедительного прочтения окуневских изобразительных шифров не смог пока что предложить никто из исследователей. Очевидно только то, что в них запечатлена сложная и развитая космологическая мифология и что они играли важную роль в неведомых нам культах – возможно, стоявших у истоков современного сибирского шаманизма и тибето-монгольского буддизма.

Скажем так: сии изображения – путеводитель по неведомым мирам, лежащим за пределами нашего обыденного чувственного восприятия.

Окуневское искусство – узловое явление в истории изобразительных традиций степной и горно-таежной Евразии эпохи бронзы. Это очень одухотворенное искусство. В нем связались многие нити духовно-культурного развития, тянущиеся из глубокой древности, от разных народов, взаимодействовавших между собой в течение тысячелетий на пространствах от Балкан до Байкала. С ним генетически связаны явления художественной и культово-мифологической жизни последующих времен – в частности, такие масштабные, как скифо-сибирский звериный стиль, о котором пойдет речь в следующей главе. В курганах скифского времени в Хакасии и Туве встречаются фрагменты окуневских стел. Они были помещены туда в ходе совершения важнейших погребальных ритуалов, и это свидетельство преемственности духовно-культурных традиций – от священной окуневской древности к миру кочевников, объединившему всю Евразийскую степь.

Тем удивительнее, что окуневские изображения сосредоточены на очень малом – в масштабах Евразии – пространстве левобережной части Минусинской котловины. За пределы этой территории окуневское изобразительное буйство не выплеснулось… Впрочем, есть одно исключение: памятники каракольской культуры в Горном Алтае.

Росписи каракольских гробниц

Чуйский тракт, главная транспортная артерия Горного Алтая, спускается с Семинского перевала вдоль речки Туекты в широкую долину реки Урсул. В 8 км от места впадения Туекты в Урсул при дороге раскинуло свои пыльные объятия-улицы село Каракол. Близ села есть несколько древних курганных могильников. Один из них был раскопан в 1985–1986 годах новосибирскими археологами под руководством Владимира Дмитриевича Кубарева. Курганы имели прямоугольные каменные ограды и содержали в себе погребения в ящиках-гробницах, сложенных из каменных плит. Погребальные сооружения, обнаруженные в могилах вещи, черты погребального обряда позволили выделить особую культуру – каракольскую. По многим признакам она оказалась очень близка к окуневской культуре. Совпадают и датировки: эпоха средней бронзы, первая половина 2-го тысячелетия до н. э. (хотя и в этом случае нет хронологической ясности: некоторые радиоуглеродные даты удревняют каракольские материалы на несколько столетий). Позднее были выявлены еще два погребальных комплекса каракольской культуры – возле сел Озерное и Беш-Озек.

Самое удивительное в каракольских погребениях – это хорошо сохранившиеся изображения на плитах гробниц, выполненные выбивкой, гравировкой и – уникальное явление! – росписью красками трех цветов: красного, черного и белого. Всего изображений в Караколе более 60, в Беш-Озеке – 9. Это единственный до сей поры известный пример многоцветных росписей столь древнего возраста в Сибири[81].

Красная и черная краски изготовлялись, по-видимому, из охристых глин и угля с добавлением сукровицы, благодаря чему очень хорошо сохранились. Такими же красками были раскрашены и лица некоторых погребенных.

Изображения на стенках каракольских гробниц хоть и не так замысловаты, как окуневские изображения, но впечатляют не меньше – своей яркостью, подвижностью и необычайным обликом персонажей.

Рассказывает руководитель раскопок:

«На рисунках или, точнее, в полихромных росписях каменных гробниц Каракола изображены странные получеловеческие-полузвериные фигуры. Кто они? Шаманы? Жрецы? Духи – добрые или злые? А может быть, божества? Вполне возможно, и те и другие»[82].

Да уж, странности этим существам не занимать. При этом в них присутствует своеобразная реалистичность, некая правда поз, жестов, движений. Вот, например, страшненькие и забавные «зайчики» – стройно-удлиненные красные фигуры с белыми мордами (лицами? личинами? масками?), длинными, торчащими вверх черными ушами и раскинутыми в стороны руками с огромными трехпалыми когтистыми ладонями. Они фантастичны, но живы, они как будто надвигаются на нас, произнося грозные заклинания вроде «Ути-пути!» или «Эники-беники!». Вот быстро шагающие человечки с раскидистыми кустами-лучами на голове. Вот какие-то черно-белые «индейские вожди» с перьями-лучами вокруг головы. Они держат в руках длинные, до земли свисающие предметы типа ракеток. Или это сложенные крылья? Сейчас они поднимут их и полетят. Пернатость свойственна этим созданиям, ведущим энергичный хоровод вокруг покойника. Тут есть и птицы, и птицелюди, и птицезвери. Есть зверолюди. Есть люди с рогами или в невероятных шапках, напоминающих баклажаны, тараканьи усы, грибы. Они стоят, идут, подпрыгивают, взлетают, висят в воздухе…

Это – карнавал в могиле, танец ряженых, маскарад.

Рассказывает руководитель раскопок:

«На лицах отдельных персонажей показаны не только глаза, брови, но и ритуальная раскраска поперечными полосами. На голове – украшения в виде перьев-лучей или очень сложные по конструкции головные уборы, которые одновременно служили и масками. Можно предположить, что все фигуры, окружающие погребенного с четырех сторон, изображены именно в масках. <…>

К звериным маскам, перчаткам и обуви с острыми когтями следует прибавить плотно облегающую тело одежду, сшитую, наверное, из целой