Lettres historiques sur les fonctions essentielles du parlement, sur les droits des pairs, et sur les lois fondamentals du royaume («Исторические записки о важнейших функциях парламента, правах пэров и основных законах королевства») (1754) Лепэж утверждал, что франки каждый год собирались на Марсовом поле и одобряли законы, предложенные их королем: они выражали согласие, стуча мечами по своим щитам, а не с помощью коллективного ропота (murmures). Как мы уже видели, подобное представление об истории подкрепляло доводы о фундаментальных законах, ограничивающих власть короля. Лепэж утверждал, что Парижский парламент – или совокупность всех суверенных судов, которые он именовал «Парламентом Франции» (le Parlement de France), – вел прямое происхождение от первоначальной франкской «нации». Функционируя как «хранилище законов государства», он выступал в качестве стража основных законов королевства, а следовательно, мог отказать в регистрации любому монаршему указу, который их нарушал[280]. Лепэж проследил историю парламента на протяжении 1600 лет, подробно задокументировав ее в двух толстых томах, хотя бесконечные цитаты, в основном на латыни, затрудняли чтение его работы. Лепэж признавал, что вся эта аргументация может наскучить большинству читателей[281], однако она предоставляла целый арсенал средств для парламентских ремонстраций и памфлетов против правительства. Многие из них Лепэж сам и написал, и парламент Мопу признал его влияние, издав постановление о его аресте. В январе 1773 года Лепэж скрылся и действовал подпольно до января 1774 года, когда парламент снял с него обвинение в распространении подстрекательских памфлетов – вероятно, благодаря вмешательству принца Конти[282].

Его коллега Клод Мей, янсенист и юрист, расширил аргументацию Лепэжа, видоизменив ее и связав с теорией естественного права в сочинении Maximes du droit public français («Максимы французского публичного права», 2 тома (1772); в 1775 году вышло расширенное шеститомное издание)[283]. Ссылаясь на столь же обширный корпус документов, он проследил историю законодательной власти французского государства вплоть до Генеральных штатов – собраний представителей духовенства, дворянства и третьего сословия, – не сводя ее к парламенту. Мей утверждал, что, хотя парламент сформировался позже из королевского суда, он унаследовал роль защитника основных законов королевства, когда Генеральные штаты перестали собираться (последний раз их созыв состоялся в 1614 году). Мей различал два вида этих основных законов: «естественные основные законы», применимые к любым государствам и касающиеся таких неотъемлемых прав, как свобода и собственность, как объясняли Гроций, Пуфендорф и другие теоретики, и «позитивные основные законы», присущие Франции. Они включали основополагающие принципы, восходившие к истокам монархии и признававшиеся на протяжении веков. Парламент как хранитель этих законов мог противостоять законодательным инициативам, которые их нарушали – например, указам, вводившим новые налоги в нарушение права нации давать свое согласие на налогообложение, закрепленного самыми первыми созывами Генеральных штатов. Если парламент зарегистрирует такие указы, он не выполнит свой долг – не допустить перерождения монархии в деспотию. Со времен последнего созыва Генеральных штатов в 1614 году деспотизм лишь усиливался, подчеркивал Мей. Обычно это принимало форму попыток министров применить к нации незаконные меры, прибегая к заседаниям парламента под председательством короля (lit de justice). Однако никакая принудительная регистрация указов при помощи этой процедуры не может быть законной, заключал Мей, приводя в качестве впечатляющих примеров эдикт от 3 декабря 1770 года, открывший возможность для роспуска парламента, и заседание парламента с участием короля 7 декабря, которое организовал Мопу, чтобы придать данному эдикту видимость законности.

Для разрешения кризиса, с которым непосредственно столкнулись обычные французы, Мей задействовал всю мощь своей обширной эрудиции – первое издание его работы занимало два тома объемом в 541 и 643 страницы. Он взялся за написание этой книги, утверждал Мей в предисловии, чтобы удовлетворить потребность людей разобраться в событиях, не имевших прецедента во французской истории: «Все следят за этим великим событием [переворотом Мопу], и вполне естественно, что оно так или иначе должно коснуться каждого». Конфликты между правительством и парламентом, утверждал Мей, «представляются изумленным гражданам как события, которые их трогают, волнуют и беспокоят»[284]. Таким образом, несмотря на свой узкопрофессиональный характер, «Максимы французского публичного права» преподносились как теоретический ответ на настроения, переживаемые широкой публикой. Судя по описаниям Арди, книга была воспринята именно так: «Еще никто не видел ни одной столь же хорошо написанной и интересной работы, как эта книга, которую, по-видимому, тщательно подготовил человек, хорошо разбирающийся в законах и истинных принципах правления»[285]. Временный парламент, назначенный Мопу, осознавал опасность сочинения Мея и предпринял усилия, чтобы его обвинили в lèse-majesté (оскорбление величества).

Большинству читателей вряд ли было по силам справиться с двумя толстыми томами, даже если им была по карману цена в 9 ливров. Однако в «Максимах» и других трактатах содержались систематизированные исторические и юридические доводы в поддержку протестов, которые парижане наблюдали каждый день. После того как Парижский парламент замолчал, особый вес приобрели ремонстрации и постановления провинциальных парламентов. Эти документы переписывались от руки, передавались по кругу, печатались, тайно распространялись и широко обсуждались. К апрелю 1771 года парижане могли ознакомиться с эдиктами, которые издавались парламентами Ренна, Руана, Экса, Гренобля, Безансона, Дижона, Бордо и Дуэ. В этих официальных протестах делался акцент на одних и тех же темах: неприкосновенность основных законов, недопустимость принуждения при регистрации королевских указов, права граждан, власть нации, а главное – опасность деспотизма. Дальше всех в своих протестах зашел парламент Руана, который в резолюции от 5 февраля и письме королю от 8 февраля в резких выражениях осудил «деспотизм» правительства, подкрепив сказанное обширными цитатами из документов, демонстрирующих «первоначальную конституцию монархии». В них парламент утверждал, что основные государственные законы отражают «общую волю» нации, и для восстановления легитимного правления призывал к созыву Генеральных штатов. Арди отмечал, что подпольное издание этой резолюции в виде 26-страничной брошюры стоимостью 24 су было «проглочено публикой» и произвело «яркую сенсацию»[286].

Среди протестной литературы, выходившей официально, выделялись еще два документа. 18 февраля парижский Высший податной суд – «суверенный» суд, обладавший высшей юрисдикцией в вопросах налогообложения, – опубликовал ремонстрации, составленные его первым председателем Ламуаньоном де Мальзербом. Это был тот самый Мальзерб, который, как отмечалось в главе 7, ослабил цензуру, когда возглавлял департамент книжной торговли с 1750 по 1763 год. Он лично знал многих «философов» и в критические моменты вмешивался в ситуацию, чтобы поддержать Дидро и Руссо. Кроме того, Мальзерб был образованным юристом, однако он не стал развивать историческую аргументацию относительно основных законов, восходящую к Марсову полю франков. В своих ремонстрациях, написанных ясным и мощным французским языком, он использовал словарь эпохи Просвещения, апеллируя к естественному праву, ссылаясь на права на жизнь, свободу и собственность. Кроме того, Мальзерб указывал на «права нации» и потому призывал к созыву Генеральных штатов. В его ремонстрациях утверждалось, что, до того, пока это событие не произойдет, от имени нации выступает парламент – ее защитник, препятствующий произволу правительства. Разгром парламента устранил последний барьер на пути превращения монархии в деспотию, а насилие над магистратами в «ужасную» ночь с 19 на 20 января показало, как далеко мог зайти Мопу (чье имя в ремонстрациях Мальзерба не упоминалось, но можно было легко догадаться, о ком идет речь). Он не мог назначить заслуживающих доверия судей взамен членов парламента, поскольку, движимые жадностью и амбициями, эти люди были лишены легитимности. На деле Мопу придется править силой, потому что он разрушил верховенство закона. Некогда свободный народ, французы теперь были доведены до рабского состояния[287].

Ремонстрации Высшего податного суда вызвали в Париже бурную дискуссию. Еще