жить, заботится о том, что будет после смерти. Верный заветам своего учителя, образованный китаец вообще смотрел на религию как на заведомое ничтожество, отдаваемое на потребу глупых женщин и некультурных людей. Буддизм ему был особенно противен своей иностранщиной, проявляющейся решительно во всем и оскорбляющей его чувства националиста, а тем более своим каноном, написанным не по-китайски, а на особом переводном жаргоне. Тем более презирал он буддийское монашеское отребье, нищенствующее по дворам и молящее у гроба о «переправе души через море скорбей». Что касается святительства, то он склонен был, конечно, читать стилистически выдержанные жизнеописания «высоких монахов», хотя, разумеется, в меру. Однако благодаря культурной восприимчивости, развитой и воспитанной сложным образованием, образованный китаец давно уже успел найти третий тип монаха, с которым можно было сговориться, не уклоняясь в противный ему экстаз веры, с одной стороны, и не якшаясь с явно плохим элементом – с другой. Китайская интеллигенция нашла, так сказать, чистую культуру буддийского монаха вне его исповедной окраски. Это был монах с богатым внутренним содержанием, с широким кругозором мысли, а главное – монах-поэт, поэтический тип.

Монах не от мира сего, монах истинный, то есть истинно-праведный, – прекрасный собеседник поэта:

О, как давно осело мое существо здесь, по рекам Цзяну и Хуай! Но редко встречаюсь с истинным монахом, чтобы поговорить с ним о бытии и пустоте (Ли Бо).

Он живет где-то в высях гор:

Ему знаком Путь, – гостю туч, его имя останется среди внемирных монахов (Вэй Чжуан).

Он – спутник поэтического вдохновения:

Бывало, прежде, когда я бродил среди вершин Лу, пылая вдохновением, бросался искать монаха, чья душа вне вещей (Ли Чжун).

Пусть даже он пьян – что за беда, если он – талант?

Лан! Лан! Гудит канон, хоть в триста слов; что это в сравнении с пьяным монахом, странным и даже безумным? (Су Хуань. «Ода монаху-каллиграфу Хуай-су»).

Безумный монах – не от вина безумен, безумная кисть [каллиграфа] идет прямо в небо! (Мэн Цзяо. «Ода монаху-каллиграфу Сяню»).

Такому пьяному монаху – пусть судят его как хотят – честь и слава. Его фигура просится на кисть:

Ли Гун-линь славился своим отменным талантом живописца. Его картинами дорожили все современники, и во дворце их собирали и хранили. На одной из них был изображен пьяный буддийский сэн (Из трактата о живописи XI в.).

Монах – сирота среди людей, как и поэт. Невольно одна душа тянется к другой:

Догорающее светило ушло на запад, за горы; в убогой хижине навещаю сироту-монаха (Ли Шан-инь).

Хочу признать в нем прежнего Ду Бо-шэна: а он уже сирота-монах – порхает меж туч и рек (Су Ши).

То туп я и нуден, словно в окне зимняя муха; то пресен и светел, будто некий сирый монах, вне мира живущий (Лу Ю).

Как красиво его величавое одиночество! Он так одинок и так своеобразен:

Сирый монах, прислонясь к дереву, слушает слабые звуки; одинокий журавль подошел к озеру и смотрит на свой чистый зрак (Тань Шао).

В оконном полотне холодная слива – и средь снега монах!

Он – настоящий пустынник и вечно блуждает:

Там, в тучах, пустынник-монах не строит дома; цветы дуба, листья лиан покрывают ложе созерцателя (Чжао Гу).

С кем он дружит? Ни с кем, а впрочем:

Не говори, чтоб у горного монаха не было приятелей-друзей: обезьяны все время ведь живут в ветвях древних сосен! (Чжу Фан).

В широких полях идет за монахом олень.

Он опростел, стал дичиться людей, стал сам «диким», элементарною частью природы:

Дикий монах где попало в цветах сидит и погружается в созерцанье,| а деревья полны безумного ветра, и цветов полны деревья (Юань Чжэнь).

Казенный конь отпущен и прямо идет через ворота к траве, одичавший монах уходит от нас к цветам среди скал и ручьев (Ли Сяо-гуан).

Чем он может угостить, бедный житель полей?

Опростевший монах готовит обед: вот персики и овощи! Мальчик несет чай и при госте его кипятит (Чжан Лэй).

Как ни прекрасна вокруг него природа, но краса природы – только он:

Время цветов еще не настало, а двор весь в цветах! Но я хочу искать монаха, и мысль моя не на цветах (Юань Чжэнь).

Люблю в нем свободу, беспечность, как в одиноком облаке, покой, – еще бы, ведь он поэт! Уединенное созерцание так близко и родно поэтическому прозрению:

Хотя и живу в мирских сетях, но всегда я чист и покоен, ночью ж вместе с высоким монахом – и ни одного слова (Вэй Ин-у).

Всегда я любил только монаха-поэта, – тогда вечные сосны и причудливые скалы сами станут друзьями (Сыкун Ту).

Аист в гнезде подпевает криком колоколу, монах-поэт оперся на посох и рифмует (Чжэн Гу).

Все поэты идут за вдохновеньем в горы, а я:

Все-таки ненавижу это пошлое паломничество в горы и на это время останусь здесь с высоким монахом! (Сыкун Ту).

Он – верный друг:

Винные друзья придут и тут же уйдут! Монах-поэт в свиданье и мил и верен (Ян Вань-ли).

Монах – друг и за стихом, и за шахматами:

Среди своих дел только и вижу чиновников; уходя от них, никого не хочу, кроме монаха с шахматами (Сюй Хунь).

Наконец, я сам монах, хотя и не с виду:

Беспечен я! Распахнул свою короткую одежду и иду с горною палкой, голова моя – не монах, но сердце – монах (Чжэн Гу).

Но поэзия не только в одиноком монахе. Там, где они живут, в их великолепных храмах также сплошная поэзия:

Горы Чжуннань – самые прекрасные места! Монастырское пение выходит в синие выси. Купы деревьев идут вверх, в тайное безмолвие… Редкий дым плавает в воздушной пустоте (Сыкун Ту).

Таким образом, вот где нашли ученые китайцы приемлемость буддийского монаха. Но не того ждал народ, ждал долго и успел свое ожидание вылить в слово: он создал рассказы о монахах-чудотворцах и в этих рассказах подрисовал фигурам монахов столь недостающую им для полноты народного упования нравственную и физическую мощь. В бесчисленных рассказах этого рода он привел их в соприкосновение со всем тем, что знает о внемысленном и загробном мире, и дал монахам власть пользоваться своей силой и местом жреца для претворения незримой силы в зримое выполнение. Так, «божественный хэшан» является во сне императору и спасает страну от засухи. Душа монаха, вырвавшись из дряхлого тела, поселяется в теле юноши, торжествуя сейчас же над плотью. Хэшан морочит любострастного посетителя, заставив его испытать в химере и любовь, и дикий ужас в расплату за нее. Вот он, наконец, воплощение бодхисатвы и спасает бедную женщину от