деревни – отыскали свою брошенную лошадь, или кто-то подвез нас… Странно – раньше, когда в книгах встречалась фраза: «Что происходило после, полностью исчезло из памяти», я считала ее авторской красивостью или просто нежеланием писателя вдаваться в лишние подробности. Но правда такова. Вот одно воспоминание: Руфа тащит меня прочь с Торговой площади, а я все порываюсь оглянуться на столб с убитым Володей, пополам сложившимся, повисшим на веревках, и на его разом помешавшуюся, за несколько минут постаревшую на полвека мать. Следующий за этим образ: я уже у себя дома, лежу на кровати поверх одеяла, безостановочно рыдая, а верная Руфа поит меня из мятой жестяной кружки каким-то принесенным из дома отваром… Отвар, верно, был снотворным – я проспала до глубокой ночи, вернее, до четырех часов утра, и сон тот оказался спасительным: после пробуждения катастрофа, разразившаяся накануне, хотя и не стерлась из памяти, но отступила в прошлое, не стояла перед глазами постоянно, у меня появился выбор – думать о ней или нет… И одновременно я вспомнила, что с этого дня принята на работу, и не могу не пойти в больницу. Конечно, если я не наскребу в себе сил добраться до Пскова и в восемь утра заступить на смену, то кастеляншу немедленно найдут другую, – а вот я могу потом столкнуться с последствиями, каких раньше и вообразить не умела. Например, как безработную, взятую на учет и утратившую право на «легкий труд», меня погонят дробить камни, или копать землю, или валить деревья – по четырнадцать часов в сутки, без праздников и выходных… Это означало бы довольно быструю, но мучительную гибель – а я ее не хотела, несмотря ни на что! Возможно, если б я была внутренне лучше, то после того, чему мне вчера пришлось стать свидетелем, призывала бы на себя смерть…

Но я медленно встала, чувствуя, что сон даже освежил меня, умылась, оделась попроще, повязала на голову косынку, съела целую банку консервов с пшеном и настоящим мясом – из тех, фашистских, которые настоящей советской женщине следовало выбросить с негодованием, – и подумала мельком, что, получив жалованье, первым делом куплю хоть сколько-нибудь ржаной муки, и тогда испеку подобие хлеба. Меня встретила утренняя августовская прохлада – теперь я поняла, что люди имеют в виду, когда говорят «бархатная», – и светлеющее прозрачное небо с медленно тающими звездами… Я шла, заставляя себя думать только о ближайшем доступном будущем: возьмут ли добрые люди в попутную телегу, справлюсь ли с отвратительной работой, как отнесутся ко мне служащие в больнице… Необходимо было вытеснить из памяти вчерашний день, чтобы хоть как-то жить дальше…

Так незаметно прошло уже скоро два месяца – и страшно сказать: жизнь, в целом, наладилась. Это ж кем надо быть по сути, если и к такому умеешь притерпеться?..

Уже в первый день одна из санитарок подсказала, как преодолевать приступы отвращения при соприкосновении с физическими отходами человека: нужно перед этим надеть на лицо марлевую повязку, смоченную одеколоном. Она дала попробовать – и точно, меня хотя бы перестало тошнить. А дома духи «Камелия» остались в двух экземплярах – мои собственные и позабытые Зинины, едва начатые флакончики… Ночами действительно удается поспать, иногда даже часов по шесть, хотя и не подряд – но поймать меня за этим трудно (хотя никто особо и не стремится ловить, на ночных дежурствах каждый сам ищет возможность где-нибудь приклонить голову): я запираюсь и открываю дверь лишь на стук, чтобы быстро выдать требуемое белье или забрать грязное. На работу меня всегда кто-нибудь подбрасывает, потому что с утра бесконечные вереницы телег тянутся со всех сторон к Пскову, везя сонных людей на рынок или на работу, а вот домой идти обычно приходится пешком, потому что утром в обратном направлении редко кто попадается, – но это, как ни странно, вовсе не тяготит меня, городскую жительницу, привыкшую гоняться за трамваями. Я даже полюбила свои долгие пешие прогулки среди вовсю золотящихся полей и перелесков, знаю теперь и короткий, убавляющий два километра путь наискосок: мимо заброшенной водокачки с огромным, как стог сена, аистиным гнездом наверху, мимо зарослей черной рябины, которую в сентябре каждый раз собирала помногу, чтобы вечером поставить сушиться, мимо задней стены бывшего колхозного, а ныне земского свинарника, возвещающего о себе запахом теплых нечистот задолго до того, как его можно увидеть; вверх, а потом вниз по холму, по тропинке меж вялых лопухов в человеческий рост – а там уж виднеется за вековыми елями островерхая, серебристая от времени крыша бревенчатого пятистенка, волею злодейки-судьбы приютившего меня надолго. Или навсегда. Иду и думаю о том, какой станет моя Капелька, когда мы, наконец, свидимся с ней… Неужели, смешным и стеснительным долговязым подростком, забывшим родную маму, угловато вырывающимся при попытке его поцеловать? Слезы наворачиваются на глаза от этой мысли, и я изо всех сил успокаиваю себя: не может быть, чтобы пришлось так долго ждать! Война ведь скоро кончится – об этом ежедневно передают по местному радио, никогда не выключаемому в больнице. Ленинград и Москва давно оставлены, германская армия, почти не встречая сопротивления, приближается к Уралу, люди восстанавливают разрушенные города… Когда перестанут действовать законы военного времени, Зина с девочками сразу же приедет сюда! Или я как-то выберусь в Ленинград… Мы встретимся, обнимемся, и уже неважно будет, какая где-то там власть, какие порядки… Лишь бы увидеть мою бедную доченьку, детеныша моего… Когда-нибудь. Или просто узнать о ней… Господи, сделай так, чтобы это случилось! Хотя, кого я прошу? После того, что случилось на площади, вряд ли можно допустить, что сверху нами управляет кто-то разумный и добрый…

Всю вторую половину августа и почти до конца сентября мы с Руфой неизменно ходили в ближайший березовый лес, плавно перетекающий в темный еловый бор, огромными корзинами таскали оттуда замечательные, крепкие боровики – чистые, идеальные, каких я раньше никогда под Ленинградом не находила… А черные грузди сотнями лезли из травы прямо у меня на участке, в трепещущей осиновой рощице за баней – и до глубокой ночи я без устали занималась заготовками на зиму: несколько больших кадушек груздей заквасила, благо соль в подвале нашлась в изобилии – целый широкий жестяной сосуд, неизвестно кому раньше принадлежавший… А еще запасла моченых яблок с перечной мятой по Руфиному рецепту, все стены избы увешала сушеными боровичками и нарезанными дольками яблоками; в печи навялила слив: хоть в саду нашлись только два старых сливовых дерева, плодоносили они в этом году так,