подливает ему смерть. Кресса, жадного, мелкого, что успел бросить мне в лицо «не я самый голодный» — и не дожил до утра. Северину, что подписала показания и знала, подписывая, что подписывает и себе приговор. Юста, что тридцать лет писал честно и умер, не дойдя трёх дней до того, чтобы это наконец пригодилось.

Я не любила из них никого, кроме отца. И всё же за эту ночь я оплакиваю всех четверых — потому что завтра мне придётся поднять их из земли и вести за собой в зал, как ведут обоз, и там не будет времени на слёзы. Слёзы — сейчас. Завтра — счёт.

Дамиан входит под утро. Он тоже не спал.

— Атрел прислал, — говорит он. И останавливается, будто не решаясь.

— Говорите, ваша милость.

— В Северине нашли яд. Тот самый. — Он подходит ближе. — Королевский лекарь подтвердил при свидетелях: её отравили, в запертой камере, королевским ядом, каким травят по особым делам. Не своей смертью умерла. И войти к ней мог только тот, у кого ключ короны. Атрел вне себя. Говорит, такого при нём в тюрьме его величества не бывало.

Я закрываю глаза. Одна доказанная смерть. Одна из четырёх. Достаточно.

— Значит, у меня есть первый труп, что заговорит, — говорю я. — Остальные три подхватят.

Дамиан опускается на корточки рядом с моим креслом, чтобы глаза наши были вровень. Берёт мою руку — ту, с меткой, — и держит.

— Ты понимаешь, что делаешь, — говорит он тихо. — Ты не защищаешься больше. Ты нападаешь на первого человека юга обвинением в четырёх убийствах, при короле. Если завтра не выйдет, тебя не просто вернут в Обитель. Тебя раздавят. И меня следом, потому что я не смогу стоять и смотреть.

— Знаю. — Я сжимаю его пальцы. — Но выбора он мне не оставил. Забрал живых свидетелей — я подниму мёртвых. Другого пути нет. — Я смотрю на него. — Ваша милость. Что бы завтра ни случилось в том зале, не срывайтесь. Дайте мне довести дело до конца. Пером, не когтем. Обещайте.

Он долго молчит. Потом подносит мою руку к губам, к самой метке.

— Пером, — говорит он мне в запястье. — Пока перо не переломят. А там уж не обессудь.

Метка вспыхивает под его губами теплом, и я не отнимаю руки.

Так, Талия. Завтра ты войдёшь в зал, где нет ни одного живого, кто встал бы рядом с тобой. Зато с тобой войдут четверо мёртвых, и один из них уже заговорил. Осталось заставить говорить остальных.

Подними их, Талия. Отца, Кресса, вдову, старика. Выстрой в ряд перед королём и веди Скейна вдоль этого ряда, лицо к лицу с каждым, кого он не досчитал. Пусть попробует объяснить его величеству, отчего вокруг одного тихого лорда так много тихих смертей.

А если и завтра ему хватит друзей, чтобы отвертеться, — что ж. Тогда рядом со мной стоит дракон, который двадцать лет ждал повода. И повод я ему, кажется, вот-вот дам.

Глава 32

Ряд

Меня вводят в зал последней, и зал этот не чета прежнему.

Королевский суд по особым делам собирают редко, и оттого палата пуста от лишних: ни зевак, ни толпы, только те, кому положено. Судейский стол под каменной короной. По правую руку от него — кресло выше прочих, пустое пока, с королевским гербом на спинке. Его величество будет, но входит последним, как и я. По левую — скамьи для сторон. И у самой дальней стены, в кресле, куда его усадили не как обвиняемого, а как лорда, которому пока лишь предстоит объясниться, — Скейн.

Он спокоен. Так же спокоен, как был в своём доме за кубком вина. Кивает мне через зал, вежливо, будто мы встретились на торгу. Рядом с ним — трое стряпчих и человек, которого я вижу впервые: гладкий, важный, в цепи. Королевский обвинитель, что должен вести дело. Должен вести против Скейна. А глядит он на Скейна так, как глядят на того, с кем вчера ужинали.

Вот, значит, как. Обвинитель короны у Скейна тоже куплен. Разумеется, куплен. Я и не ждала иного.

Мессир Атрел стоит поодаль, у стены, и лица не меняет. Дамиан — там, куда его определили: не рядом со мной, но так, чтобы видеть меня всё время. Я ловлю его взгляд, короткий, и мне делается чуть легче дышать.

Входит король.

Все встают. Я вижу его впервые: немолодой, грузный, с тяжёлым усталым лицом человека, которому за жизнь солгали столько раз, что он перестал слушать слова и научился смотреть на руки. Он садится, обводит палату глазами и роняет судье одно:

— Начинайте. И покороче. Меня привело сюда не купеческое воровство. Меня привело то, что в моей тюрьме убили мою узницу. С этого и начнём.

С этого. Не с подлога, за который меня сюда тащили. С мёртвой Северины. Атрел успел шепнуть королю раньше суда, и король пришёл злой — не на меня. На того, кто входит в его тюрьму его же ключом.

Королевский обвинитель встаёт первым и говорит гладко. Что дело о смерти вдовы Хартвуд прискорбно, но, увы, обычно: узники травятся, стражи недосмотрели, виновных сыщут. Что куда важнее вернуться к сути — к тому, что некая Талия Хартвуд, беглая из святой обители, воровка и самозванка, порочит доброе имя честного лорда клеветой, ища спастись от собственного суда. Он ведёт к тому, чтобы утопить смерть Северины в моём подлоге. Складно ведёт. Ему за это платят.

Король слушает вполуха, глядя не на обвинителя, а на меня.

Королевский обвинитель не сдаётся сразу. Он привык, что слово купеческой дочери весит меньше пылинки, и цепляется за это.

— Ваше величество, — говорит он, разводя руками с заученной мягкостью. — Дозвольте здравого смысла. Что мы слышим? Что где-то умер старый купец. Что где-то на чужой земле повесили вора. Что немолодой человек не пережил дороги. Из таких печалей соткана жизнь всякого города. Свяжи их лентой — выйдет заговор. Развяжи — выйдут четыре обычные могилы. Девица искусна в шитье, не спорю. Но суду негоже судить по выкройке.

Он оборачивается к скамьям, ища поддержки, как искал в купеческой палате. И не находит. Скамьи молчат. Здесь не купцы, что кивают, кому велено. Здесь люди короны, и они смотрят не на обвинителя, а на короля, а король