приказу, удостоил его божественных почестей. Таким образом, этот чудовищный тиран, ненавидимый небом и землей, получил в Риме храм, жрецов и празднества в свою честь.

Макрин хотел, чтобы сенат и римский народ также разделили радость по поводу возрождения имени Антонина в лице его сына. Он написал сенату; по этому поводу он пообещал раздачу денег народу. Толпа, несомненно, разделяла чувства, которых он желал. Но сенат был недоволен тем, что солдаты опередили его в вопросе возвышения Диадумениана, и с нетерпением переносил уничтожение своих прав или, по крайней мере, их сведение к пустой формальности.

Другие мотивы также вызывали недовольство этого высшего государственного органа против нового императора: почести, которые он заставил его воздать Каракалле; смерть некоего Аврелиана, который открыто выражал ненависть к памяти этого князя и которого Макрин принес в жертву негодованию солдат. Кроме того, считали, что он делал плохой выбор при распределении должностей. Я уже не говорю здесь об Адвенте. Макрин также назначил префектами претория двух ничтожных людей, совершенно неопытных в военном деле и даже скомпрометированных своими дурными действиями при предыдущем правительстве – Ульпия Юлиана и Юлиана Нестора. Правда, они оказали ему услугу, дав полезные советы для его безопасности. Но должности – не награды за личные заслуги или даже благодарность: это справедливость, которую следует оказывать талантам, и князь должен учитывать здесь интересы государства, а не личные связи. Таким образом, Макрина сильно порицали за смещение Сабина и Кастина, которые командовали один в Дакии, другой в Паннонии, – людей достойных и умных, но подозрительных для него из-за их возвышенного мужества и преданности Каракалле, – и за назначение их преемниками Марция Агриппу, рожденного в безвестности и выдвинувшегося благодаря грязным должностям, и Деция Трициана, который не был лишен достоинств, но чье совершенно низкое происхождение не соответствовало высокой должности. Некоторые другие подобные поступки заставили здравомыслящих людей считать Макрина князем, не умеющим разбираться в людях или руководствующимся личными интересами без учета общественного блага.

Главный недостаток Макрина, который сильно ему вредил, заключался в том, что он пытался скрыть темноту своего происхождения надменными и высокомерными манерами. По меткому замечанию Диона, ему следовало бы вести себя совершенно иначе. Способ заставить других забыть низость его прежнего положения состоял в том, чтобы самому казаться помнящим о ней. Мягкие и скромные поступки, доступность, благожелательное внимание ко всем, кто мог нуждаться в его помощи, несомненно, расположили бы к нему сердца. Вместо этого он окружал себя и всё, что его касалось, показной роскошью, переходившей даже в изнеженность, был неприступен, ревниво оберегал свое величие, чем лишь показывал, что не создан для него: нет преступления, которое наказывалось бы строже, чем чрезмерная озабоченность измерением дистанции между своими истоками и высоким положением, которого он достиг.

Однако эти пороки в поведении Макрина компенсировались достойными похвалы чертами. Дион отмечает его скромность и уважение к законам, проявленные в том, что он не считал вторым консульством то, которое принял при восшествии на престол, хотя и имел консульские отличия при Каракалле. Противоположный злоупотребление вошло в обычай при Севере, и Макрин начал реформу с себя самого.

Его политика в отношении доносчиков сочетало справедливость и политическую осторожность. Сенат потребовал предоставить ему тайные записи императорского дворца, чтобы наказать тех, кто своими коварными нападками погубил или вверг в немилость множество невинных. Как я уже отмечал, этим гнусным ремеслом занимались все – мужчины и женщины, знатные и простые, всадники и сенаторы. Макрин понимал, что расследование стольких преступлений, затрагивающих все семьи Рима, вызовет шум и беспорядки. Вспомним, какие бури подобные дела вызвали в сенате в начале правления Веспасиана и как они были усмирены лишь авторитетом Муциана, прекратившего преследование доносчиков. Макрин избрал несколько иной, но столь же эффективный способ. Он ответил сенату, что записи, представленные доносчиками Каракалле, были уничтожены по приказу этого принцепса или возвращены их авторам. Этот ответ, истинный или ложный, заставил сенаторов замолчать. Но чтобы они не остались слишком недовольны, Макрин выдал им три жертвы – самых отъявленных преступника, доведших до крайности наглость и ярость доносов: Манилия, Юлия и Сульпиция Аррениана, всех троих – членов сената. По решению собрания они были сосланы на острова, ибо Макрин прямо запретил казнить их, дабы, как он говорил, «нам не могли упрекнуть в том, что мы сами делаем то, за что осуждаем других».

Сенат по собственной инициативе добавил четвертый пример правосудия – Луция Присциллиана, который заслужил дружбу Каракаллы двумя способами: невероятной силой и ловкостью в боях с дикими зверями и кровавыми обвинениями против многих знатных людей. Дион свидетельствует, что этот Присциллиан сражался одновременно со львом и львицей, с медведем и леопардом и вышел победителем, хотя и покрытый следами зубов этих свирепых животных. Еще более грозный для людей, чем для зверей, он погубил многих всадников и сенаторов. Награжденный Каракаллой, он был ненавидим сенатом, который приговорил его к ссылке на остров.

Что касается менее значительных доносчиков, чье наказание не имело серьезных последствий, Макрин обходился с ними сурово. Он карал их смертью, а рабов, обвинявших своих господ, даже распинал. По римским законам, доносчики были необходимым злом. Но положение тех, кто при Макрине осмеливался продолжать это опасное занятие, стало крайне тяжким. Если они не могли доказать свои обвинения, их ждала смерть или, по крайней мере, изгнание; если же доказательства были, они получали денежное вознаграждение, положенное по закону, но навсегда оставались опозоренными.

Легко понять, что подобные меры должны были сократить число доносчиков до минимума. Поэтому Геродиан отмечает, что при Макрине в империи воцарились спокойствие и мир, и граждане, которые при Каракалле постоянно чувствовали меч над головой, наконец вздохнули свободно и ощутили подобие свободы.

Из всего сказанного о правлении Макрина следует, что основная масса населения была им довольна; те же, чье положение и образование возвышало их над толпой, находили в нем многое, что их оскорбляло; а солдаты презирали его за трусость на войне.

Напуганный приближением Артабана, он проявил робость, достойную его страха. Он вернул пленных, захваченных римлянами в предыдущей кампании; предложил мир, возложив вину за разрыв на покойного Каракаллу. Артабан, высокомерный по характеру и ставший еще надменнее от того, что к нему обращались с просьбами, презирал Макрина как выскочку, недостойного занимаемого положения, и не удовлетворился предложенным, выдвинув тяжелые условия. Он требовал, чтобы римляне восстановили разрушенные в его стране крепости и разграбленные города; настаивал на возвращении Месопотамии и возмещении ущерба, понесенного его царством, а также за оскверненные и уничтоженные гробницы предков. Как ни жаждал Макрин мира, он не мог принять столь суровых условий, и ему пришлось сражаться.

Армии сошлись близ Нисибиса, и в первой стычке из-за воды, которую оспаривали оба лагеря, римляне потерпели неудачу. Во второй битве – тот же результат. Макрин, дважды разбитый и плохо повинуемый своими войсками, в которых начинал бродить дух мятежа, снова прибег к переговорам. К счастью для него, у Артабана были веские причины пойти на это. Парфяне, не привыкшие к долгим кампаниям, устали от войны и хотели вернуться домой. Кроме того, не делая запасов, они сильно страдали от голода. Макрин отделался деньгами: заплатив двести миллионов сестерциев [2], которые были переданы парфянскому царю или розданы при его дворе, он получил мир.

Он написал сенату, слегка приукрасив факты и представив их в выгодном для себя свете. Сенат не стал жертвой этого недобросовестного отчета, однако проявил малодушие, приказав устроить празднества и торжества, как по случаю победы, и даровав императору титул «Парфянский» (Parthique). Макрин не принял этого титула, сохранив достаточно стыда, чтобы не называть себя победителем народа, которым сам был побежден.

В описании войны этого правителя с парфянами я следовал исключительно Диону. Геродиан, менее осведомленный, к тому же вплетает