ты рядом — любят, а как за порог — другого ищут. Не убивайся, сынок. Не стоит она того. Не пара она тебе.

Данияр поднял голову. Глаза его были пусты, в них горела такая боль, что Богояр не выдержал, отвернулся.

— Иди, — сказал он глухо. — Отдохни. Потом поговорим. У нас тут невеста для тебя припасена — Злата, купеческая дочь. Красивая, умная, с приданым. Чего тебе одному сидеть? Хорошая партия. Сватать будем.

Данияр молча поднялся. Ноги не слушались, в голове было пусто и звонко, будто после сильного удара. Он вышел из горницы, не помня себя, и побрёл куда глаза глядят — мимо матери, которая что-то крикнула вслед, мимо Гаяны, потянувшейся обнять, мимо челяди, расступавшейся перед ним.

Ноги сами вынесли его в сад. К той самой рябине, где они встречались, где он впервые взял её за руку, где гроза застала, где целовал на рассвете. Сад встретил его гулом пчёл и запахом цветущих яблонь — таким же, как год назад. Всё было тем же. И ничего не было тем же.

Он упал на колени в траву, вцепился пальцами в землю, чувствуя, как влажная, тёплая почва забивается под ногти. Из горла вырвался хрип — не то стон, не то вой.

— За что? — прошептал он, глядя на рябину, которая стояла тихая, зелёная, с ещё незрелыми гроздьями. — За что, Параскея? Я же верил... я ждал... Я клятву держал...

Ответа не было. Только ветер шелестел листвой да где-то вдали кричали птицы. Время остановилось, растеклось, как мёд, и он сидел под рябиной, глядя в одну точку, и не замечал, как солнце садится, как тени становятся длиннее, как на небе зажигаются первые звёзды.

Он сидел так долго — час, другой, третий, — не замечая времени. В голове билась одна мысль: предала. Обманула. Ждать не стала. И рядом с этой мыслью — другая, горькая: а может, я виноват? Может, не надо было уезжать? Может, если бы остался...

Но клятву он сдержал. Вернулся. А её нет.

Когда он наконец поднялся, ноги затекли, спина болела, но он не чувствовал ничего, кроме пустоты. Холодной, мёртвой пустоты, которая разлилась внутри, заменив собой всё — и любовь, и надежду, и боль.

Он пошёл назад, в усадьбу, не разбирая дороги. Теперь ему было всё равно. Всё равно, на ком жениться, где жить, что делать. Пустота внутри требовала заполнения, и он был готов заполнить её чем угодно — хоть этой Златой, хоть службой, хоть бесконечной работой.

А Богояр стоял у окна и смотрел, как сын бредёт по саду, спотыкаясь, как слепой. В груди саднило — от стыда, от жалости, от бессилия. Он знал, что сделал неправильно. Знал, что предал сына, что защищал не того. Но выбора не было. Или так, или позор на весь род. А род — это святое.

— Прости, сынок, — прошептал он одними губами.

И отошёл от окна.

* * * * *

Данияр не помнил, сколько просидел под рябиной. Очнулся уже в глубоких сумерках, когда сад погрузился в синюю мглу и только звёзды светили холодно и равнодушно. Он поднялся, отряхнул с одежды прилипшие травинки и листья и побрёл назад, в усадьбу, тускло освещённую редкими огоньками в окнах. В голове было пусто и звонко, в груди — холодная, мёртвая пустота, и только ноги сами несли его по знакомой тропинке.

Он шёл не разбирая дороги, и вдруг прямо перед ним, из-за кустов орешника, вынырнула тень.

— Братец! — голос Радослава звучал взволнованно, почти испуганно. — А я тебя ищу повсюду! Мать волнуется, ужин стынет. Ты чего тут сидишь?

Данияр поднял на него глаза. Перед ним стоял брат — светловолосый, сероглазый, с открытым лицом и доброй, чуть виноватой улыбкой. Таким он его помнил с детства. Таким любил. Таким доверял.

— Ничего, — ответил Данияр глухо. — Так, гулял.

Радослав шагнул ближе, вгляделся в его лицо, и вдруг его собственное лицо изменилось — улыбка сползла, глаза наполнились чем-то похожим на страх, на вину, на отчаяние. Он побледнел, и даже в сумерках это было заметно.

— Ты... ты уже говорил с отцом? — спросил он тихо, и голос его дрогнул.

Данияр кивнул, не в силах произнести ни слова.

Радослав замер. На миг в его глазах мелькнуло что-то — может, расчёт, может, паника. А потом он вдруг, неожиданно, рухнул на колени прямо в грязь, обхватил ноги брата руками и зарыдал — громко, навзрыд, сотрясаясь всем телом.

— Прости! — закричал он, и в крике этом было столько отчаяния, что Данияр на мгновение остолбинел. — Прости меня, братец! Я не хотел! Она сама... она сама... Я не устоял!

Данияр опешил. Стоял, глядя на брата, ползающего у его ног, и не знал, что делать. В голове мутилось, мысли путались, и только одна, самая простая, пробивалась сквозь туман: брат. Мой брат. Младший. Кровь.

— Встань, — прошептал он. — Встань, что ты...

— Нет! — Радослав вцепился в его колени ещё крепче, и слёзы его, настоящие или нет, катились по щекам, падая в пыль. — Ты должен знать правду! Я виноват перед тобой! Эта девка... Параскея... она так крутилась вокруг меня, так заглядывала в глаза... Я думал, она тебя забыла! Думал, она меня полюбила! А она... она просто хотела... не знаю, чего она хотела...

Он зашёлся в рыданиях, уткнувшись лицом в грязные сапоги брата. Данияр смотрел на него и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Брат, его младший брат, которого он нянчил в детстве, с которым играл в разбойников, с которым делил кусок хлеба, — ползает в грязи и рыдает. Верить или нет? Он не знал. Но хотел верить. Потому что если не верить, то остаётся только пустота. А пустота страшнее любой лжи.

— Встань, — повторил он тихо, нагибаясь и подхватывая брата под мышки. — Я не держу зла.

Радослав поднял на него мокрое от слёз лицо. Глаза его, красные, распухшие, смотрели с такой мольбой, с таким отчаянием, что у Данияра защемило сердце.

— Простишь? — прошептал он. — Правда простишь?

— Правда, — Данияр поднял его с колен, обнял, чувствуя, как брат дрожит в его объятиях. — Ты не виноват. Она... она обманула нас обоих.

Он сказал это и сам почувствовал, как эти слова становятся правдой — новой, горькой, но необходимой. Ему нужно было в это