ресторан с тремя звёздами мишлен для меня поистине праздник.

— А потом летим на Лос-Рокес, детка!

— Ты лучший! — Бросаюсь на него с объятиями.

32-Unholy

Unholy Madilyn Bailey

Холодная пещера, горячие губы, тёплый настырный язык, жаждущие руки и сливающиеся тела.

Родриго тянет за пояс халата, под которым у меня ничего нет, и получает доступ к обнажённому телу.

Его ладони плавят меня, искушают, манят. Рука скользит вверх к груди, но я перехватываю её и отстраняюсь, разрывая крышесносный поцелуй.

— Заслужи, — обламываю его в ответ, припоминая сегодняшний душ.

— Я понял, — Родриго кривится в усмешке и играет бровью, — заслужу, señorita.

Выхожу из пещеры, даже не запахивая халат, и направляюсь наверх.

— Мы ещё сюда вернёмся. У меня грандиозные планы на твою пещеру.

— У меня на твою тоже, cariño.

Закусываю губы, глуша смешок. Как же я скучала по этим пошлым шуткам, намёкам, атмосфере. Он настолько мой в этом всём.

Я не стесняюсь с ним ничего, я не сдерживаю себя, не задумываюсь, уместно ли что-то сказать. Не забочусь о том, что он подумает, потому что знаю — он подумает правильно.

— Тебе помочь, шеф? — Спрашиваю у него, когда мы заходим на кухню.

— Нет, детка. Отдыхай. Отметим? — Родриго ставит на стол бутылку вина, которую я ему привезла в прошлый раз.

— Давно пора. Я почти месяц не пила, кстати.

— Мы немного, не хочу тебе портить эмоции, — говорит Родриго и одновременно мастерски вскрывает ножом капсулу и профессионально открывает бутылку. Каждое движение чёткое и выверенное. Даже это он делает красиво.

— Почему портить эмоции?

— Потому что люди забывают, что такое радость, когда в их жизни появляется алкоголь. Спустя год ты поймёшь, о чём я, — задумчиво произносит и вдыхает аромат пробки.

— И это мне говорит человек, который посвятил жизнь алкоголю?

— Именно, — достаёт из витрины декантер и переливает в него вино, — думаю, ему минут тридцать точно надо подышать. Как раз.

С наслаждением наблюдаю, как он закатывает рукава рубашки и приступает к готовке.

Не могу оторвать глаз от этого процесса. Как он отбивает филе бедрышек цыплёнка, как режет, как приправляет специями и всё перемешивает. В этом столько секса, хотя, казалось бы, просто готовка. Но у Родриго ничего не бывает просто.

Он периодически на меня поглядывает, улыбается и подкармливает овощами с рук. Это так интимно и волнующе, что я уже не знаю, куда деться. Начинаю ёрзать от возбуждения на стуле и фантазировать.

Когда в Москве мне было особенно тяжело, грустно и я думала, что не смогу решиться на побег, я фантазировала о нём. Даже составила в заметках список того, что я обязательно должна с ним сделать. Практики, позы, места, игрушки. Я так долго была всего этого лишена, что только о своих желаниях и могу думать.

Одно из них ярко всплывает в голове, я осматриваюсь и понимаю, что галочку поставлю в ближайшее время.

— Voila! — Ставит Родриго перед нами круглое блюдо с кесадильей и разливает из декантера вино по бокалам.

Я накидываюсь на еду, потому что ела последний раз более суток назад, и даже несмотря на приученный к интервальному голоданию организм, я уже порядком проголодалась.

— О! Magnifique! Merci beaucoup, mon cher! — выдыхаю с наслаждением. Сейчас его кесадильи мне кажутся самым вкусным блюдом в моей жизни.

*Потрясающе! Большое спасибо, мой дорогой!

— Я рад! Alors à la notre, cariño! — Родриго смотрит мне в глаза и подносит свой бокал, чтобы чокнуться.

*За нас с тобой (франц.)

Я с интересом жду его реакции на вино. Он вдыхает аромат, раскручивает бокал, делает глоток, перекатывает жидкость по небу и глотает.

Я просто нюхаю и отпиваю.

— Хорошо! Очень хорошо, — произносит Родриго и делает ещё глоток, — Мерло, Каберне Савиньон и Гренаш? Нет, Марселан.

— Это на этикетке написано, — смеюсь.

— Я не читал. Честно. Ему лет десять? Двенадцать?

— Восемь. Год нашего знакомства. И был удачный урожай. Это винтаж.

— Интересное. Понятно, что не Бордо, не Бургундия. Чувствуется почва из известняка, мергеля и щебня. Выдерживается в дубе. Танинность бархатная, очень плотное, но здесь это даже не плохо. Кислотность хорошо сбалансирована. Сколько стоит?

— Сто пятьдесят евро за магнум.

— Nice. Я бы продал за тысячу. И его реально любит президент?

— Да. И, скорее всего, виноградники принадлежат ему, но это не точно, — смеюсь.

— С таким флёром можно и за десять продать, — усмехается.

Я восторгаюсь кулинарным мастерством Родриго и съедаю большую часть лепёшек, совершенно не заботясь о своём протоколе, который нещадно нарушаю. С сегодняшнего дня я в бессрочном любовном отпуске, мне на всё плевать.

— Muchas gracias, todo estaba realmente delicioso, — благодарю Родриго.

*Большое спасибо! Всё было очень вкусно! (исп.)

Он встаёт из-за острова и убирает за мной посуду и приводит всё в порядок. Я не пила месяц и чувствую, как сильно захмелела. Тем более вино достаточно крепкое, и выпили мы много, несмотря на обещание лишь продегустировать.

Допиваю бокал и понимаю, что не могу ждать ни минуты. Возможно, на ясный рассудок я на такое не решусь, сейчас же мне кажется это невероятно горячей идеей, которую нужно воплотить прямо сейчас.

Забираюсь на остров из оникса, распахиваю халат, ложусь вдоль всей поверхности и запрокидываю голову, оставляя её свисать.

— Querido, я хочу свой десерт! — Окликаю Родриго.

Он разворачивается и смотрит на меня с удивлением и усмешкой.

— И что ты хочешь на десерт, babylove? — чувственно произносит, распаляя меня ещё больше.

— Венесуэльский шоколад, — хрипло произношу. От остроты момента и предвкушения между ног разливается тягучее желание.

— У меня есть только Lindt, cariño, — подходит ко мне, не разрывая зрительного контакта.

Но мне с моего ракурса видно и его помутневший от похоти взгляд, и напрягшуюся ширинку.

— У тебя есть всё, что мне нужно, — сглатываю слюну и тянусь руками к его ремню.

Пальцы плохо слушаются, я нетерпеливо его расстёгиваю, Родриго мне помогает и сбрасывает брюки.

Смотрю на него снизу вверх, облизываюсь и тону в его горящих омутах.

Подцепляю резинку боксеров и освобождаю шоколадный дымящийся член.

Он манит своим пороком, своей безупречностью и нетерпением обладателя.

Сжимаю рукой, вырывая из Родриго глухой стон.

— Cariño, — шипит.

— Я заслужила? — спрашиваю, запрокидывая голову ещё больше, но Родриго лишь кивает и закусывает свою губу. Его кадык дёргается от возбуждения. — Мой любимый Lindt — твой Lindt, querido!

— Давай, детка, — говорит умоляюще, и тут же тон ожесточается: — Возьми его!

Одна ладонь ложится мне на шею, вторая властно сжимает грудь.

Его голос, прикосновение снимают все ограничители, стеснение, и я