размышляла о давних секретах семьи Кузнецовых. Сначала письма были добрыми, домашними. Первое время бабушка ждала ответа, спрашивала Лизу, почему не пишут. Потом даты стали реже, а письма короче. Ответов ждать перестала. Разбираться в этой дурно пахнущей истории желания особого не было. Надо наведаться к Маланье, повиниться перед ней. А мать все равно ничего не скажет, только еще раз поругаются. Немного тревожила ситуация с Ольгой, но, отказавшись участвовать напрямую, она никак не могла повлиять на события. Оставалось только ждать звонка юриста.

Поздним вечером вся безумная команда смотрела, как священнодействует дед Василий. Метод, простой и старый, походил на шаманский обряд с тазиками. В выкопанной ямке сделали еще одну поглубже. Туда дедушка поставил небольшой эмалированный тазик. Поверх него положили крышку от железной бочки. В крышке под шуточки старперов Виталя молотком с гвоздем сделал несколько отверстий. Громыхало все, как будто барабанная установка летела с горы кубарем. Додуматься и снять крышку, а потом пробивать дырки Виталик, конечно, не смог, а остальные, глядя на этот импровизированный бубен с молотком, облегчать его жизнь и не собирались. Больше погнув чем продырявив, оставили крышку в покое. Следом пошла уложенная плотными листами береста. На горку этих первобытных писчих листов водрузили еще один железный тазик из сарая. Сколько их было у Акимыча и зачем такое количество тазов одинокому деду, было непонятно. Потом уже, сидя у костра, сам рассказал, что в деревне раньше была баня общественная. А когда совхоз развалился, то баню прикрыли. Имущество вот и пошло по рукам.

— Тебе, дед, одни тазы и достались, — подытожил рассказ Матвей Иванович. Тот сидел на лавке из березового бревна, явно зная весь процесс и не подсказывая. Переносные софиты, направленные на яму с тазами, напоминали съемки какого-то артхаусного кино. Актеры своих ролей не знали, то вставали спиной к камере, то начинали за кадром разговаривать о чем-то своем. Потом притащился Барбос понюхать, что творят эти странные люди, — не шашлыки ли? — но отошел разочарованный и теперь валялся у Лизы в ногах.

Акимыч завершал процесс священнодействия. Примял бересту перевернутым совхозным имуществом и стал наваливать сухие ветки шалашиком поверх всей этой вавилонской башни. Попутно объяснял оператору, что костер надо поддерживать, пока вся береста не истлеет, а деготь не стечет в нижний приемник.

— Это получается, мы сок из бересты как будто гоним! — удивился Виталя.

— Ага, концентрированный.

Потом все долго сидели у пионерского костра, подкладывая ветки от поверженной березы, и пили чай. Было тихо и как-то спокойно на душе. Ленка, позевывая, ушла первой. Ей добрый зоотехник притащил раскладушку из дома, и на полу можно было уже не спать. Следом ушел откровенно клюющий носом Иван. Завтра ему опять мотаться с пробирками по всему району. Козу он вечером все-таки посмотрел, но ничего критичного не нашел. Для успокоения хозяйки обещал приехать на днях, чтоб взять кровь на анализы. Лиза тоже стала собираться, а двое естествоиспытателей продолжали при свете фонарика проверять, как себя чувствует печеная береста и стоит ли оставить до утра угли, присыпав их землей, или еще посидеть. Черного дегтя черной ночью так никто и не дождался.

Плимкнул телефон: «Ольгу нашли. Здесь все не так просто. Будь осторожна, одна никуда не ходи. Утром позвоню». Лиза схватилась за Венин талисман и решила, что наведается незваным гостем в сон к безопаснику. Ну нельзя девушке с фантазией такие послания в ночи слать. До утра она точно не дотерпит.

Глава двадцать восьмая

Сон

Летний полдень в Лизином доме был навсегда запечатлен в ее сне. Все те же солнечные зайчики на стенах, запахи выпечки и разогретых досок пола. Милка возлежала на кровати, подобрав под себя ноги, и строго взирала на Лизавету.

— Может уже вставать начнешь? — почесала за ухом любимицу.

— Ме! — коротко и ясно ответила коза, недовольно дернув ухом.

— Я тебе водички из колодца принесу, веников березовых, — подлизывалась Лиза. На это получила благосклонный кивок, но поднять с пуховой перины козу она так и не смогла.

— Как приросла животина моя. Может, у нее ноги во сне отказали? Настоялась в стойле за зиму, вот и снится, что ходить не может, — размышляла козья хозяюшка, обеспечивая любимицу во сне всем необходимым. — Ну, хоть не гадит на кровать, и то хорошо. — Успокоила сама себя и направилась к калитке. Пора было закрыть эту неприятную ситуацию с письмами и проведать бабу Милу.

Та встречала ее на пороге, как будто ждала.

— Феечка-то твоя пропала. Спать легла, думала, пациентку свою летучую проверить, а корзинка пустая. Недосмотрела я.

— Доброй ночи. Это ее нашли наяву, наверное, стала просыпаться потихоньку, вот и пропала. Не волнуйся, — Лиза прижалась к бабушке. — Я так рада тебя опять видеть.

— Ты чегой-то? Натворила чего? Ну-ка рассказывай, куда опять залезла?

Лизаветка зашла за Маланьей в дом, была усажена за стол и покаялась, что нашла письма, а Ленка их смогла восстановить. Что письма те пролежали в коробке, и никто никогда о них не рассказывал, и чувствует она себя крайне паршиво и прощения будет просить еще много-много лет.

— Вот, Анька — поскудина. С того света все гадить пытается, — проговорила баба Мила. — Донесли в деревне, поди, что пропала я, думали, утопилась, да дом мой на продажу выставили?

— Рассказали уже добрые люди, — повинилась Лизка.

— Ну вот, бабка твоя родная, сестрица-змеица, меня и скинула. Думала Ивана прибрать и наследство одним махом. Да не вышло счастье на чужом горе. Дочка одна только и родилась, других детей бог не дал. Ваньку и то сберечь не смогла, дура. Так и осталась у разбитого корыта. Я мать твою один раз только и позвала, думала, хоть посмотрю на Иванову дочь, да там одна Анька отметилась. Так и сказала: «Родишь дочь, тогда и приезжай». Умение наше оно от бабы к бабе передается, но, как видно, только на тебе кровь проснулась.

— Вот почему меня в деревню к тебе привезли, — протянула Лиза. — А ты на 20 лет куда пропала? Сюда, где сейчас?

— Туда-сюда. Я шибко утонуть боялась, хваталась за воздух, а тут Иннокентий меня под крыло и подхватил. Так девкой и утащил за собой. Таскалась с вороньей стаей, сама в перьях, навь с явью путала. А здесь уже полжизни прошло. Ну да дело