— Правда? Думаете, вернётся?

— Конечно. Он тебе надоесть успеет. А пока тебе придётся собраться и побыть сильной. Я велю принести вам воды, но не уверена, что на всех хватит мороков. Возможно, самим к колодцу ходить придётся. Справитесь? — спросила я, и мавка, сведя к переносице брови, кивнула. — Вот и славно. И это… Прости за плечо.

В комнату заглянул Шаркунь. В лучах утреннего света стало заметно, как сильно пострадала от яда его шкура, но он не жаловался.

— Василиса Петровна, ваша помощь надобна, — Шаркунь выглядел встревоженным. — У царевен беда.

Я едва не застонала. Как бы Кощей ни относился к своим «трофеям», я считала нас ответственными за их жизни. И мысль о том, что они пострадали под нашей — мод моей — защитой, по-настоящему встревожила меня. Я торопилась за Шаркунем по комнатам и лестницам, на ходу раздавая распоряжения встречным морокам: «Наберите воды мавкам!», «Ступай Горине на помощь!», «Проверь, как там послы!» В тереме царило нездоровое оживление, какое бывает после происшествий. Все устали и нуждались в отдыхе, но продолжали помогать, чистить, разбирать и выполнять мои задачи, которыми я щедро сыпала направо и налево.

На этаже, что Кощей отдал под мои комнаты, стояла вязкая тишина. Я влетела в неё, будто в желе, и остановилась. В воздухе пахло горечью, железом и чем-то мерзким. Откуда-то издалека доносились всхлипы, и я их слышала на самом краю сознания. Голова моя загудела, уши заложило. Словно во сне я ступала по досчатому полу, залитому чем-то чёрным. Чернильные ручейки текли по половицам, впитывались в зазоры между ними и вели к трём морокам, что лежали у самой двери моей опочивальни. Холодный свет утреннего солнца заливал горницу, безжалостно очерчивая каждую деталь, делая её будничной, а оттого особенно невыносимой.

Из груди вырвался рваный выдох. К горлу подкатила тошнота. Я с ужасом поняла, что никогда ещё не видела мёртвых существ вот так, во всём откровенном уродстве смерти.

— Что с ними случилось? — непослушные губы едва шевелились.

— Им кто-то глотки порезал, — мрачно отвечал Шаркунь.

— Царевны⁈ — ахнула я. В груди стало тесно, и я потерла её сквозь плотное платье.

— Помилуйте, Василиса Петровна! — сквозь усталость пробивалась почти дружеская укоризна. — Царевны сидят, в опочивальне вашей запершись, ни живы ни мертвы. Почти все.

— Как это — почти?

Шаркунь отвёл взгляд, помялся. Зачем-то поправил носком сапога из мягкой кожи руку поверженного морока.

— Одна пропала. Вы помните её, чаю. Златославой звали. Мороки эти охраняли царевен, и когда Златослава вышла из опочивальни, пошли вместе с ней. Никто не возвернулся.

Я кивнула так, будто ожидала этого, в то время как шум в голове становился всё сильнее. Златослава, милая хрупкая царевна, похожая на рассветный луч, что случайно забрёл в Кощеево царство. Она тянулась к Кощею, как звонкий ручеёк неумолимо стекает к тёмному омуту. А его отказ, казалось, разбил ей сердце. С высоты собственного положения я посчитала, что это к лучшему: вот приедет царевич, и увезёт её подальше от холодных глаз, — да только не дождалась Златослава своего царевича, получается.

— Как думаешь, этот туман… Это всё было из-за Златославы? Чтобы украсть её? — спросила я у морока. Тот пожал плечами.

— Уж не ведаю, Василиса Петровна. Да только следов её во всём тереме не сыскать. Как сквозь землю провалилась.

Именно тогда оно появилось — не чувство, а почти физический груз. Будто невидимый великан взгромоздил мне на плечи глыбу чёрного гранита. Воздуха снова не хватало. Справиться одной? Бред. Но отступить — значило обрушить эту глыбу на всех, кто смотрел на меня снизу вверх. Рядом стоял Шаркунь. Он тоже изменился, как и Кривель, только стал не могучим и крепким, а ловким и тонким, словно разбойник, и улыбка его была хитрой и наглой. Вот только тогда, в горнице перед моими покоями, он не улыбался, а смотрел выжидательно, тревожно и ждал моего решения. Я бросила взгляд за его плечо в окно, откуда было видно Тёмный лес и поле, что лежало перед ним. Вот сейчас, сейчас из-за деревьев покажется знакомый силуэт Кощея, высокий, несущий с собой леденящий порядок, и можно будет, наконец, выдохнуть, передать ему эту каменную тяжесть.

Тщетно. Поле оставалось тёмным и пустым.

— Так, — выдавила я. Голос показался чужим. — Ладно. Хорошо, — бессмысленные слова были мантрой, гвоздями, которыми я пыталась прибить к полу расползающуюся панику. Дело. Нужно было дело. — Тела… осмотрены? — спросила я и сама услышала в тоне знакомый казённый оттенок. Это был тот самый голос с совещаний, за которым так удобно прятать отчаяние.

Шаркунь смущённо покосился на трупы.

— Не… не совсем. Мы и не знаем, как это правильно.

— Правильно — это составить протокол, — отрезала я, и от этой простой, чёткой задачи стало чуть легче. — Опиши всё. Позы, раны, следы вокруг. Всё, что видишь. Потом уберите их и отмойте пол. Нечего тут… нечего.

— Добро, Василиса Петровна, — протянул Шаркунь, и с лица его исчезло напряжение от того, что наконец кто-то принял решение и рассказал, что делать. — А сжечь потом можно?

— Зачем? — с недоумением спросила я.

— Ну как же… Положено так.

— Тогда делай, что положено, — я повернулась было ко входу в свою опочивальню, но в последний момент остановилась, поддавшись слабости. — Шаркунь, пока Кривеля нет, ты можешь на себя взять всё это… с мороками?

И тут же мысленно обругала себя. Идиотка! Они все — мороки, русалки, люди — смотрели на меня и ждали, что я решу их проблемы, что я знаю, как нам всем быть. В их глазах я была скалой, а скалы не просят их немножко подпереть. Я посмотрела на Шаркуня, ожидая, что в его глазах появится отвращение, презрение к слабой бабе. Но морок с готовностью подобрался и вид стал иметь оживленный, почти лихой.

— Сделаем, Василиса Петровна. Вы уж не извольте волноваться.

И Шаркунь ушёл за подмогой, непривычно высокий и лёгкий, а я смотрела ему вслед, и дельных мыслей в голове не было, только странное щемящее чувство благодарности.

Я толкнула дверь и вошла в знакомую опочивальню. Царевны сбились в стайку у моей кровати и дружно подняли головы, когда я открыла дверь. Точно испуганные овечки. Без Златославы их было пять. Центром их оставалась Марья, это было видно по её взгляду и по тому, как она держала спину и голову, как другие девушки жались к ней. Она была царицей этого маленького общества. Девицы смотрели на меня испуганно, так, словно я была