ничего не ел. И жадно сточил целую головку лука. Весь остаток дня его тянуло к пекарне, но панический ужас выдать тайну надзирателю (каким бы тот ни был другом) сковал его по рукам и ногам. Пленник нарочито сидел во дворе и грелся на солнышке.

— Сегодня к проституткам пойду, — спокойно протянул Хун Бяо, как будто говорил о цирюльне или бане. — Может, все-таки со мной?

Как всякий уважающий себя даос, он принципиально отрицал брак и семью. Все 18 аргументов, доказывающих, что супружество губит тело и портит душу, китаец знал назубок. Однако, и полное отрицание половой жизни Бяо считал глупостью и буддистским вредным поветрием.

«Им бы только от всего отказаться, — привычно закатывал глаза маленький даос. — Усмирители плоти!.. Посадите рис в пустыне и попробуйте дождаться от него зерна».

Бяо считал секс важной физиологической потребностью для работы внутренней алхимии. Но только физиологической. Как испражнение. Ни там, ни тут долго терпеть нельзя. Поэтому периодически он шел к проституткам и…

Дурнова, когда тот уже почти полностью оклемался, китаец тоже звал с собой. Тот даже один раз согласился — но это было так… не сказать, чтобы отвратительно. Но пробудилось столько болезненных воспоминаний! Которые не отпускали его даже во время порева. Ялишанда почувствовал себя скотом, разболелась голова. Он понял, что хочет не кончить, а просто опять всё забыть…

Так что ходить к чистеньким китайским шлюхам перестал. Ну, а что: возраст приближался к сорока, можно и перетерпеть зов плоти.

— Не пойду, — ответил лоча, и, как только Бяо двинулся в квартал увеселений, стремглав побежал к пекарне.

Солнце уже садилось, но было довольно светло. Надпись загородили с десяток нищебродов, которые рассчитывали заполучить нераспроданный хлеб по дешевке или вообще бесплатно. Чуть в сторонке сидел крестьянин в широкополой шляпе и торговал связками сушеных овощей. Таких в Императорском городе стража обычно гоняет, но вот в подобных тесных кварталах селянам удавалось расторговаться.

Дурной с заледеневшими пальцами рук двинулся к этому крестьянину. Шляпа скрывала лицо незнакомца, и пленник изо всех сил запрещал себе надеяться. Но не мог не делать этого.

— Почем?.. — севшим голосом спросил он, указывая на овощи.

— Поздорову, атаман.

Глава 8

Господи Исусе!.. Два перста поневоле потянулись ко лбу, но рука застыла. Край крестьянской соломенной шляпы мучительно медленно стал подниматься вверх, обнажая черты, одновременно знакомые и чужие.

Да? Нет?

Ни в чем нельзя быть уверенным… Ни в чем, кроме глаз.

— Постарели мы с тобой, Сашика? — то ли спросил, то ли сделал вывод улыбающийся Аратан.

Господи, Аратан! Тот самый… Да, давно переставший быть юношей, с полуседой щетиной — но Аратан! И главное — живой!

— Ты? Здесь? Как?

— Отойдем в сторонку?

Маленький тигр встал и, увлеченно размахивая снизками овощей, повел старого товарища в подворотню. Там, скинув на спину шляпу, он вдруг обхватил Дурнова и крепко обнял. Тот замер. А потом распахнул руки и обхватил Аратана — почти такого же маленького, как и 13 лет назад.

— Я уже думал, не получится, — сказал даур, оторвавшись от объятий. — Второй месяц в Пекине — никак тебя не найти. И надо же — надписи сработали!

— Подожди! — сердце пленника всё еще бестолково долбилось перепуганным голубем о грудную клетку. — Но как?! Как ты нашел меня? Почему здесь? Почему сейчас?

— Мы не знали, Сашика, — не отводя глаз, ответил Аратан. — Прости, но слишком многие видели, как тебя убили в том бою. Все думали, что ты мертв. Что всё пропало… Много лет прошло. А потом Фейхун на ярмарке кому-то рассказал, что по Пекину гуляют сплетни, будто при императоре держат пленного лоча с севера. Купец сам случайно узнал — годы спустя. Пока до нас дошло — он уж уехал. Через год только мы его увидели, отсыпали ему шапку золота, но чтобы Су всё точно разузнал.

Аратан улыбнулся.

— Тяжелый то был год. Ждать и не давать волю надеждам. Мало ли кого могли держать в Пекине. Но Фейхун всё подтвердил: это ты. Живой. И что держат тебя в самом сердце богдойской столицы… Куда немногие могут попасть.

— Мы так обрадовались! — маленький тигр хлопнул друга по плечу. — Евтихий с Науръылгой стали говорить о чуде. И я тогда решил попробовать попасть сюда. Как мы уламывали Фейхуна! Он очень боялся… до сих пор боится. Но все-таки прошлой осенью взял меня с собой. И вот я уже два месяца здесь. Сначала искал, как пробраться в императорский город. Потом искал тебя. Последнее оказалось труднее.

— Ты говоришь «мы». Значит, кто-то еще выжил в той бойне? Кто еще жив?

— Кое-кто выжил. Сорокин с Индигой в боях вообще не участвовали, Мотус раненых увез до битвы. Ивашка с Бориской Бутаковым на лодках выжили.

— Бутаков? — вздел брови Дурной.

— Ну, дылда пашковская. Ты с ним переговоры еще вел.

С трудом, но пленник вспомнил долговязого пятидесятника.

— Они сначала палили с кораблей, но монголы засыпали их стрелами. Речка-то маленькая, полностью перестреливается — вот Ивашка и ушел.

— А дауры?

— Тяжко пришлось нам, атаман. Делгоро погиб. Много батаров полегло. Но мы прорвались. Сотни две вырвались. Я хотел монголам в спину ударить, но мало кто слушался меня… Почти все нахлестывали коней и мчались на север без оглядки. А тут уже и пехота казацкая опрокинулась, все побежали… Ну… Когда тебя убили. Некого было спасать. Мало кто из тех казаков выжил: и темноводцев, и албазинцев, и, особенно, пашковцев. Потом, правда, узнали мы, что часть албазинцев смогла убежать. Их Петриловский вывел.

«Иногда история повторяется с пугающей точностью» — покачал головой Дурной, вспомнив, что и в реальной истории, после разгрома полка Кузнеца, небольшую часть казаков вывел именно племянник Хабарова.

Он слушал рассказ маленького тигра, но всё это время его по-настоящему волновала судьба только одного человека. Однако, прямо спросить оказалось так трудно! Он всё ждал, всё надеялся, что Аратан сам скажет про… нее. Но даур упорно перечислял лишь воинов, что смогли вырваться из бойни.

И от этого становилось еще страшнее.

— А Чакилган? — не выдержал, наконец, Дурной ужаса неизвестности.

Маленький тигр, будто, запнулся.

— Она жива, Сашика. Жива и здорова. По крайней мере, так было осенью, когда я уехал.

Огромный груз соскользнул с плеч пленника! Голова закружилась, но это было облегчение: нового приступа боли не будет.

— Как она? Как живет? Что с ней? — засыпал он друга вопросами.

— Мы уже очень долго тут болтаем, атаман. Уходить надо. Я знаю путь: здесь стены старые, и есть места, по которым можно перебраться незаметно. Но делать