– Что, пацаны подъехали? – спрашивает Пиночет.

– Подъехали, – сипит Стужа. – Уже в бубен Вадику настучали. Требуют крышу.

– Мы с Пиней сгоняем, – вызывается Гудок. – Порешаем на месте.

Садясь в машину, Пиночет неторопливо размышляет:

– Подумаешь, настучали в бубен… Ему кидала пятьсот тонн подогнал. Можно и потерпеть.

В подсобке кафе, и без того пыльной и затхлой, накурено так, что дым ест глаза. Вадик, по привычке забившись в угол, нервно перебирает какие-то накладные. Досталось ему, по виду, не слишком сильно – сидит бодрый, разве что нос чуть обработали под сливу.

– Пацаны, мы в курсе этой нехорошей ситуации, – с ходу заявляет Гудок. – Подставил фуфлыжник гнойный – и нас, и вас. Подкрался, волк тряпочный, с куском мыла. Субаренду заключил, товар свой здесь хранил. А потом, мразь, слился с вашей тушёнкой. И нас заодно пригрел…

Гудок строго смотрит на Вадика.

– Да-да, – поспешно кивает тот, – огурцов маринованных увёл шесть коробок.

Пиночет тоже переживает – смотрит ясным взором, разводит руками, вздыхает – и себе, и оппонентам сочувствует.

А пацаны между тем на ситуацию реагируют как-то вяло. Кивают на каждое сказанное Гудком и Пиночетом слово, договор с аферистом, который Вадик предъявил, бегло просмотрели, без должного внимания – проигнорировали фактически. Нехорошо это, обидно – готовили для них документ, старались, а тут… Словно в душу плюнули. Куда мир катится?

Пиночет вспоминает: вот было время, тёрли – заходишь чинно, с каждым пацаном троекратно в дёсна жахнешься. Сидишь с достоинством, пальцы наготове. Не спеша начинаешь излагать вопрос – все тебе внимают, лица доброжелательные, степенные. Полчаса сам говоришь, полчаса других слушаешь, потом, как обычно, прения. Не то что все разом глотки дерут, а организованно – регламент. Анекдот, опять-таки, между делом, или о женщинах… А теперь что? Глаза в кучу, хари злобные – налетели, коммерса чужого по лицу… Шпана, честное слово.

– Мы думаем, так решать надо, – говорит Пиня, и доброе лицо его излучает свет. – Искать будем падлу. И вы, и мы. А как найдём, в лесочке змею подколодную зароем.

Пацан, который у оппонентов старший, молча кивает и жмёт Пиночету руку.

…Прощаясь с Вадиком, Гудок похвально треплет его могучей лапой за плечо. Негоциант колышется, как кукла.

– А ты врубаешься, Вадя! Не ожидал. Про маринады хорошо воткнул!

Коммерсант розовеет от нежданной похвалы – и улыбается несмело:

– А как ещё? Он правда огурцы увёл.

– Ёперный театр! – вмиг свирепеет Гудок. – Навозник!

– Гадюка скользкая! – соглашается с коллегой Пиночет. – Ну невозможно же работать!

* * *

Вечером, когда на город в неизъяснимом весеннем томлении опускается пронизанная бледным светом прохлада, звонит Бурый – и нагло врёт, что вчера на его офис налетела безбашенная кодла – кто с пистолетом, кто с гранатой, – и стала вешать на него косяк: дескать, он, Бурый, эту самую тушёнку пригрел. Хорошо, его пацаны подоспели вовремя, и тоже не пустые. Три часа тёрли, чудом до пальбы не дошло, еле разошлись миром…

Пиночет смеётся про себя: ага, намёк, что Бурый сделал для них рисковую работу, лёг на амбразуру. Не то Пиня с Гудком не видели эту парафиновую крышу… Нет, Бурый, от мёртвого осла тебе уши, а не доля.

Продув шальную мелочь в автоматах, уже глубокой ночью, когда в небе сияют крупные частые звёзды, на которые то и дело набегают сырые матовые облака, Пиня в лёгком хмелю сонно щурит глаза. На лице его – блаженная улыбка. Она, улыбка эта, говорит о том, что в грёзах о грядущем он непременно ожидает такого невиданного чуда, на которое надеяться не имеет ровным счётом никакого основания.

Такой он, Пиня, и таким ему жить ещё долго – четыре года. Потом он угодит в Кресты, подхватит в камере, где нет угла, чтобы укрыться от смрада чужого дыхания, палочку Коха – и сгорит на зоне в медленном огне туберкулёза. Не стои́т на его могиле пацанская плита с портретом в полный рост. Да и где его могила – неизвестно.

Третий жук

Перерождение человека из трансцендентного субъекта в хуматона, составляющее суть процесса современного антропогенеза, как он описан в работе нашего выдающегося современника «Последний виток прогресса», характеризуется в частности нарастанием в нас градуса бесхитростного умиления. Уже сейчас соцсети утопают в потоке фотографий и видеороликов котиков, енотиков, щеночков и прочих мягких игрушек, а в среде юной поросли из года в год набирают размах идейное веганство и нежное озеленение взглядов. Недалеки те времена, когда из библиотек начнут изымать книги Сабанеева о рыбной ловле и купировать в романах Толстого сцены охоты. Чтобы не расстраиваться за меньших братиков. Следом по непреклонной логике умиление начнёт вводить в сферу сердцещипательного рептилий, гнус и тараканов. Тогда уже и комара, втыкающего хобот в твоё тело, трогать не моги. Даже несмотря на то, что ныне только редкий прохвост восхитится глистом, вьющим гнездо в кишечном амбаре, или найдёт умильным крокодила, особенно когда тот входит в свой бесподобный штопор. А всё потому, что крокодил – кожаный, бугристый, не мурлычет, носит глаза на макушке и набит дурными привычками.

Между тем, рыбак и охотник любят свою добычу – она воспламеняет их кровь, пробуждает азарт и вызывает трепет сердца. Трепет иной, чем тот, который порождает ролик с котиком, шалеющим от ужаса при виде огурца, – куда более основательный и подлинный. Ведь состязанием наполнена вся наша жизнь, во всех её извивах и форматах. В конце концов, между людьми всё время происходит спор и схватка силы – в этом состязании мы появляемся на свет, и этим поддерживается соразмерность наших связей. Иные основания, увы, работают пока лишь на небесах.

Мне знакомы азарт и толчок горячей крови при виде вальдшнепа и утки. Но куда больший трепет внушают мне жуки. Как так и почему – объяснял не раз и, видимо, ещё не раз придётся. Ведь они не страшные, а красивые. Пусть и наделены не человеческой красотой. Вглядитесь: они взяли себе все краски творения, они танцуют в воздухе и освещают ночь, они поют и шевелят усами, они меняют тела, чередуют стихии и разговаривают запахами, они делают ж-ж-ж и делают вз-з-зынь, они выживают под танком и гибнут от вздоха, они зачарованно летят на свет и пишут на деревьях прописи. Конечно, они нам не товарищи. Конечно, находятся и среди них иуды, но всё же… Есть такое понятие у художника Филонова – сделанная вещь. Так вот жуки, осы, бабочки и змеи – это сделанные вещи, потому что