либо части одного из более крупных островов, а иногда отдельных районов соседних островов. Данные вариации сами по себе являются частью проблемы: предания подробно повествуют о тенденции к увеличению и сокращению владений вождей, которые сначала расширялись путем завоеваний, но затем неизбежно вновь разделялись в ходе восстаний. При этом существовал другой, связанный с описанным цикл, так что смена одного цикла запускала второй. Правящие вожди демонстрировали склонность «присваивать слишком много полномочий», то есть подвергать своих людей экономическому угнетению. Вождям приходилось идти на это в условиях, когда их политические владения расширялись, несмотря на свои обязательства как членов и предводителей рода заботиться о благосостоянии людей. Впрочем, с исполнением этих обязательств у вождей возникали сложности даже в те моменты, когда масштабы их политий были невелики.

Причина в том, что управление даже средними по размеру владениями оказывало серьезное давление на труд и имущество простых людей. Население было разбросано по обширной территории, а средства транспорта и связи были примитивными. Кроме того, вождь не обладал монополией на применение силы. В таких условиях ему приходилось решать разнообразные проблемы своего правления организационными методами, при помощи определенной административной структуры – раздутого политического аппарата, который пытался справиться с разрастанием объема задач путем увеличения численности исполнителей. Одновременно этот аппарат экономил свои скудные реальные силы при помощи показного потребления, которое столь же устрашало народ, сколь и превозносило вождей. Между тем материальное бремя, порождаемое свитой вождя с ее атмосферой показной роскоши, ложилось, разумеется, на плечи простых людей. И в особенности тех, кто находился ближе всего к верховной власти – в пределах реальной транспортной досягаемости и действенной угрозы санкций. Гавайские вожди, по-видимому, осознавали логистическое давление, с которым приходилось справляться населению, и придумали несколько способов его облегчить. Наиболее примечательным из этих способов были завоевательные кампании, направленные на расширение базы данников. В случае успеха этих начинаний во владения вождя включались отдаленные и недавно покоренные внутренние районы, однако бюрократические издержки правления, похоже, увеличивались быстрее, чем поступления, поэтому победоносный вождь лишь наживал внешних врагов, что способствовало усугублению внутренних беспорядков. Периодически циклы централизации и чрезмерных поборов достигали своего апогея.

Гавайские предания содержат указания на интриги и заговоры против правящего вождя, затевавшиеся его приспешниками на местах, возможно вступавшими в сговор с подданными из удаленных территорий[123]. Восстания всегда поднимали влиятельные вожди, имевшие, разумеется, собственные причины бросить вызов верховному владыке и обладавшие возможностью это сделать, выступая частным воплощением более масштабного недовольства. Восстание могло принимать форму дворцового переворота с убийством всего двора или вооруженной борьбой, либо происходило и то и другое. А затем, как выразился один этнолог, не лишенный поэтического таланта, гавайцы сидели на земле, скрестив ноги, и рассказывали печальные истории о смерти своих монархов:

Многие короли приняли смерть от рук народа, потому что притесняли макаайнана (простых людей). Вот имена королей, которые лишились жизни из-за жестоких поборов с простолюдинов. Коихала был казнен в Кау, в связи с чем этот район получил название Виер. Кока-и-ка-Иани был алии (вождем), которого жестоко казнили в Кау <…>. Эну-нуи-каи-малино был алии, которого тайно умертвили рыбаки в Кеахуолу в Коне <…>. Король Хакау был убит человеком по имени Уми в долине Вайпио в Хамакуа, остров Гавайи[124]. Короля Лоно-ика-макахики изгнал народ Коны <…>. Именно поэтому некоторые из древних королей испытывали глубокий страх перед народом (Malo, 1951: 195)[125].

Важно, что ответственность за смерть тиранов брали на себя люди, наделенные властью, и вожди. В таком случае восстание не было революцией – на смену одному свергнутому вождю приходил другой. Избавляясь от правителей-угнетателей, система не устраняла базовые противоречия, не преодолевала себя и не трансформировалась, а наоборот, продолжала свое цикличное движение в рамках существующих институций. Но поскольку требовалось заменить плохого (занимавшегося поборами) вождя на хорошего (щедрого), то у восстания были приличные шансы на успех. Результатом восстаний, вероятно, становился распад обширных политических владений, поскольку непокорные окраины отвоевывали независимость. Это приводило к децентрализации вождества и снижению его экономического веса. Власть и угнетение возвращались в низшую точку – на какое-то время.

Эпичность гавайских преданий маскирует вполне закономерные причины восстаний. Политический цикл имел выраженную экономическую базу. Крупные конфликты между могущественными вождями и их территориями представляли собой транспонированные формы сущностных конфликтов вокруг домашнего труда и вопроса о том, использовать ли его относительно умеренно для обеспечения пропитания домохозяйств или более интенсивно в рамках политической организации. Право вождей облагать домашнюю экономику податями не оспаривалось. Проблема заключалась, с одной стороны, в ограничении этого права обычаями, которые устанавливались существующей структурой, а с другой – в регулярных злоупотреблениях этим правом, вызванных неотложной структурной необходимостью. Гавайское вождество дистанцировалось от народа, но никогда окончательно не разрывало с ним родственных отношений. Эти первобытные узы между правителем и подвластными ему сохраняли силу, а вместе с ними сохранялась и обычная этика реципрокности и щедрости вождя[126]. Как сообщает Дэвид Мало, у верховных гавайских вождей имелись огромные склады, выступавшие «средством поддержания народа в умиротворении, чтобы он не покинул короля». В ином случае продолжение этого фрагмента было бы примечательным образцом политического цинизма: «…подобно тому, как крыса не уходит из кладовой, <…> где она рассчитывает раздобыть себе еду, люди не покинут короля, пока полагают, что в его складах есть пища» (Malo, 1951: 195).

Иными словами, бремя, которое вождь налагал на экономику домохозяйства, имело моральный предел, соответствовавший конфигурации отношений родства в обществе. В определенных масштабах это было его долгом, но сверх того становилось произволом. Принятая организация устанавливала приемлемое распределение труда между сектором вождя и домашним сектором, а также надлежащее соотношение между правом вождя удерживать имущество и перераспределением имущества между людьми. Дисбаланс допускался в определенных пределах. Кроме того, следовало соблюдать правила. Изъятие силой не считалось даром по обычаю, а причитающееся вождю не могло быть награблено. У вождей были собственные земли для обеспечения пропитания, а также регулярные многочисленные дары от народа. Когда люди вождей-правителей отбирали у населения свиней и грабили их хозяйства, «макаайнана были недовольны таким поведением короля», видя в нем «тиранию» и «злоупотребление властью» (Malo, 1951: 196). Вожди демонстрировали большую склонность эксплуатировать макаайнана: «Их жизнь была полна работы на износ, <…> им часто приходилось отправляться выполнить ту или иную работу для хозяина земли» (Ibid. P. 64). Однако вождю требовалось проявлять осторожность, поскольку „в прежние времена народ воевал с дурными правителями‟». Таким образом, описанная система устанавливала и поддерживала предел интенсификации домашнего производства политическими средствами и в общественных целях.

Мало, Сэмюэл Камакау и другие хранители гавайских преданий привычно называли верховных вождей «королями» (kings). Однако проблема заключалась