усадила бесправного мужа за второй том мемуаров, а сама задумала получить для друга Бродского казенную писательскую дачу в Переделкине и пришла в Литфонд с требованием обеспечить мученику совести, чья психика подорвана борьбой с тоталитаризмом, проживание в оздоровительных условиях, на чистом воздухе, в идейно близкой художественной среде.

В ту пору Литфонд возглавлял поэт-народник Степан Степанович Верзин, он перешел на литературную ниву после того, как много лет выращивал картофель в ханты-мансийской мерзлоте, а потом был вынужден сбежать оттуда из-за облыжного обвинения в расхищении казенных средств. Никто не знает, каким образом растратчик, кропавший на досуге вирши, мутные, как прорвавшаяся канализация, оказался в должности руководителя Литфонда, задуманного классиками в позапрошлом веке для помощи «малоимущим и запойно пьющим литераторам»…

…В коридоре показалась шумная Жеребкова с гостями. Одного из них, искусствоведа Абрамцева, я знал: он часто выступал у нас экспертом. Седой, неторопливый, благообразный, с аккуратной бородкой, профессор одевался сообразно званию: твидовой пиджак с замшевыми налокотниками, жилетка, вельветовые брюки и тупоносые рыжие ботинки на толстой белой подошве. Но его степенность как-то не вязалась с юрким взглядом из-под патриарших бровей.

Главной гостьей сегодня, как и планировалось, была косвенная виновница жизненной трагедии Яши Ямбова – госпожа Мулова, директор Галереи на Набережной, странная дама с лицом пьющего монголоида и патлами индейского вождя. Темно-фиолетовый брючный костюм, лиловая блузка и черные бусы, напоминающие елочные шары, дополняли мрачный облик.

Галя мне подмигнула, напоминая о нашей давней полублизости, и завела парочку в гримерку. Я мысленно покраснел и поклялся впредь никогда, сколько бы ни выпил, больше не лазить без серьезных намерений под юбку сослуживицам. Жизнь меня ничему не учит, а ведь я уже попадал в такую же историю с Мариной Резниковой. Тут я снова вспомнил про исчезнувшую Славу и набрал ее номер – недоступна, черт подери!

Из гримерной вышла, цокая каблуками, Жеребкова:

– Манукян в пробке стоит, психует. Армяне вообще все нервные. Но это очень хорошо.

– Что армяне все нервные?

– Нет, хорошо, что опаздывает. Как раз Надя освободится. А почему она на вас так смотрела?

– Не знаю. Ты только Роз-Мари не сболтни. Всех нас поубивает.

И тут из редакторской комнаты выскочил мальчик лет пяти.

– Ты чей? – с просил я, догадываясь.

– Чей надо! – ответил пацан, глянув на меня исподлобья и выпятив челюсть, совсем как памятный автослесарь.

– Вова, мама работает, маме нельзя мешать! – воспитательным голосом сказала сыну Галя.

– Это папа работает, а ты перед разными мудаками буферами тут трясешь, – резво ответил сорванец, воспроизводя на людях привычные семейные упреки.

– Пойдем, пойдем, Вовик, дяде Севе надо сосредоточиться перед эфиром. Не будем его отвлекать. Ирку не видели?

– Нет.

– Вот стерва!

29. Марина Резникова

Кстати, именно Галя Жеребкова позвонила мне когда-то и пригласила в передачу, посвященную 80-летию со дня смерти Блока. Она прочла мою статейку о внебрачном сыне поэта от Надежды Нолле, жены знаменитого критика Петра Когана, который «калечил встречных пиками усов», если верить Маяковскому. Мальчик родился незадолго до смерти своего настоящего отца и был назван в его честь Александром, но из приличия отчество в метрике обрел, как и положено, Петрович.

Я однажды видел этого самого потомка Блока. На дворе стоял 1987-й. Мы, Дон, Шурин, Свинок, Кот и я, обмывали мой запоздалый диплом в Доме литераторов. Борьба с алкоголизмом как-то незаметно ослабла, и страна возвращалась к своим корням, а они, взыскуя хмельных радостей, уходят на неизмеримую глубину. Столик организовал Котомкин.

Еще учась в МОПИ, он записался в литературную студию при Союзе писателей и часто рассказывал нам, как там школят молодые дарования, хотя на самом деле прав Владимир Соколов: «Нет школ никаких, только совесть да кем-то завещанный дар…»

Семинаром, куда Коля являлся каждую среду, руководили два поэта, широко известные, как говорится, в узких кругах. Первый – Вадим Сикорский. По матери он был в родстве с Алексеем Толстым, и тот списал с нее свою «Гадюку», а по отцу имел отношение к конструктору Сикорскому – изобретателю вертолета. Во время войны Вадим оказался в эвакуации в Елабуге, и ему досталась тяжкая честь вынимать из петли Марину Цветаеву, впавшую в депрессию после возвращения в СССР, впрочем, у нее в роду и без того попадались душевнобольные с суицидальными наклонностями. Вторым руководителем был Игорь Кохановский, ему Высоцкий посвятил знаменитую песню:

Мой друг уехал в Магадан,

Снимите шляпу, снимите шляпу!

Уехал сам, уехал сам —

Не по этапу…

Высоцкий и Кохановский сидели за одной партой, а потом оба поступили в МИСИ, который так и не окончил мой бестолковый зять, но будущий бард после первого курса соскочил, а вот Игорь Васильевич получил диплом и отправился работать в Магадан, в те места, где сиживал его папаша, один из тех безбашенных морячков, что делали революцию…

Так вот, оба руководителя скептически относились к лирике Котомкина, зато высоко ценили его «эростишья», ходившие в семинаре по рукам. Вадим Витальевич однажды на занятиях в качестве яркого примера эзопова языка процитировал Колино четверостишье, навеянное реальной жизнью. В составе сводного стройотряда мы – литфак, инфак, истфак – после второго курса отправились под Бронницы возводить свинарник. Стихи такие:

Клевета, что в стройотряде

Юность пьянством занята,

Что студентки – чисто б…

Ах, какая клевета!

Прямо скажу – Котомкин, работавший на кладке, несколько сгустил краски. Во-первых, в отряде был сухой закон: пить разрешалось только командиру Исаеву, но исключительно в интересах дела, так как колхозное начальство без пузыря с закусью наряды не закрывало. Во-вторых, девушки отдавались в основном созидательному труду, поэтому сам Кот был вынужден искать утех на стороне, а именно в сельском клубе, где с успехом, читая наизусть Есенина, охмурял библиотекаршу Тоню, чем приводил в ярость главного агронома, имевшего на нее серьезные виды. Ну, правда, еще Шурин ходил хвостом за нашей однокурсницей Леной Ершовой, ни на что не надеясь и выражая свои чувства тем, что вручную вымешивал раствор до такой консистенции, что он намазывался на кирпичные стены, как масло на бутерброд: Лена трудилась на отделке, орудуя тёрком и полутёрком, точно заправская штукатурщица, хотя была дочкой генерала, знаменитого полевого хирурга, он разработал и внедрил самую актуальную операцию времен войны. На Ершовой Петя и женился, когда меня забрили в армию.

А я сам, поскольку Парфенову освободили от стройотряда из-за важных сборов, сосредоточился, чтобы проветрить тоску, на Марине Резниковой, симпатичной темноглазой студентке факультета иностранных языков