звук становится громче. Шаг за шагом я дохожу до лестницы и опираюсь руками о перила. Выглядываю вниз, в холл — вот оно. Источник этой печальной мелодии. Пальцы Эдоардо порхают по клавишам, он даже не моргает, с безупречным талантом извлекая волну звуков без единой фальшивой ноты. Кажется, он рожден только для этого. Это не тот сын, покорно принимающий удары отца, и не циник, наслаждающийся чужой болью. Словно олененок перед чужаком, он внезапно замирает. Поднимает взгляд, и его глаза впиваются в мои. Он меня увидел. Как он меня услышал? Я отступаю.

— Ты ведь хотела выбраться отсюда? — его голос останавливает меня. — Я выведу тебя. Спускайся.

Я приоткрываю рот. Вон отсюда? Смесь радости и изумления отражается на моем лице. Я была готова сидеть запертой в комнате, пока не найду другое решение. Вместо этого решение преподносят мне на серебряном блюде — в облике принца с колючими шутками и глазами, готовыми сожрать любую чужую слабость.

Его личный водитель сопровождает нас к машине. Гвардейцы Артура не идут за мной; одного знака Эдоардо достаточно, чтобы они не шелохнулись. Сажусь на заднее сиденье, Эдоардо справа от меня; между нами — пустое пространство, которое никто не хочет заполнять. С сердцем в горле я наблюдаю, как за окном проносится пейзаж. Я действительно ухожу. Я вернусь в свой маленький разломанный дом, которому принадлежу. Я даже не попрощалась с Артуром, и нашими последними словами были холод и ярость. Но, возможно, так лучше: пусть он сосредоточится на том, что для него действительно важно, ведь здесь я — лишь лишняя деталь. Или, как он сказал, «глоток воздуха». Терзаю пальцы, перескакивая с одной мысли на другую.

Машина останавливается. Поднимаю взгляд и вижу ворота начальной школы с шеренгой родителей у выхода. Почему мы здесь?

— Выходи.

— Где мы?

— Я могу довезти только досюда. Сектор, к которому ты принадлежишь, в нескольких шагах отсюда, если я не ошибаюсь.

Сектор? Я почти забыла, что Артур назвал моим сектором девяносто первый или девяностый… что-то в этом роде. Какая-то окраина, где нет сети и плохо ловит телевизор.

Киваю, кладу руку на дверцу. — Спасибо, что вывез меня… — шепчу я. — Если я задела тебя сегодня…

— Тебе не за что извиняться.

Может, он не такой плохой, каким кажется. Может, раньше он просто защищался, а я была недостаточно понимающей.

— Ладно, — бормочу я. Открываю дверцу, ставлю ногу на землю. — Артур… — шепчу я. Он поворачивает голову ко мне. — …защищает тех, кого любит. Он любит тебя больше всех на свете, больше самого себя. Твой отец, может, и не лучший папа, но ради тебя Артур предал бы любого.

Он молча отводит взгляд. Выхожу из машины, закрываю дверь и вдыхаю запах свободы во всей его красе. Делаю несколько шагов вперед; нужно сделать вид, что я иду в сторону сектора, иначе Эдоардо что-то заподозрит. Как только буду уверена, что машина уехала, спрошу дорогу к мосту, и этот кошмар закончится раз и навсегда.

Звонок колокольчика привлекает моё внимание. Заглядываю за школьные ворота: дети выходят с ранцами на спинах и ищут родителей в толпе. Эта сцена вызывает у меня улыбку. Вздыхаю и поворачиваюсь к тротуару.

Светофор загорается зеленым, я ступаю на белую полосу, но не могу идти дальше. Глазами я следую за фигурой впереди, пока все внешние раздражители не исчезают. Мужчина в пиджаке и галстуке переходит дорогу, проходит мимо и обгоняет меня. Его улыбка становится шире, лицо светлеет, в уголках глаз собираются морщинки. Я не могу оторвать от него взгляд.

Он опускается на колени, раскрывает объятия и ловит мальчика с зеленым ранцем.

Папа?

— Папа! — ликует малыш, обхватывая его шею ручонками.

Ноги не слушаются. Дыхание становится таким тонким, что причиняет боль. Дышать больно.

Почему мой отец — папа другого ребенка?

Он снимает рюкзак со спины сына и берет его за руку. Мальчик улыбается во все тридцать два зуба, с гордостью глядя на мужчину рядом.

Они проходят мимо, не подозревая ни о чем, свободные от любого бремени. Пока я рассыпаюсь на части, они смеются. Замирают в паре сантиметров от меня, ожидая зеленого света.

Почему мой отец меня не узнает?

Впиваюсь ногтями в ладони. Наверное, я уже истекаю кровью, но не могу пошевелиться. Мне хочется броситься к нему, обнять, прижать к себе, вдохнуть его запах, смотреть на него, трогать его.

Но я не могу пошевелить ни единым мускулом.

Почему мой отец здесь?

Светофор зеленеет, а я не могу вымолвить ни слова. Они переходят дорогу, окутанные коконом счастья и радости. Никакой унизительной болезни, никакой потери памяти. Мужчина, ухоженный от пальцев ног до кончиков волос, обеспеченный человек, ведущий сына домой.

Мужчина с обликом моего отца.

Только вот от моего отца… у него только внешность.

Черная машина притормаживает передо мной, стекло опускается. Эдоардо смотрит на меня, приоткрывает губы, что-то говорит, но я его не слышу. На самом деле я ничего не слышу. Есть только оглушительная пустота фоном; я не слышу гула машин, гудков, детского смеха, шума толпы.

Я не слышу ничего.

Эдоардо

Я оборачиваюсь; доктор Ясс входит в медицинский кабинет после осмотра её в комнате. Выражение его лица не предвещает ничего хорошего. Он обходит стол и садится.

— Она вошла в состояние шока. Тело понимает, что что-то не так, но разум не позволяет ей ничего с этим сделать. Что бы ни случилось… это вызвало у неё своего рода диссоциацию.

— Я не знаю, что с ней произошло. Я думал… думал, она нам лжет, — шепчу я.

Он что-то печатает на компьютере и недовольно качает головой.

— Что-то здесь не сходится! Она сказала мне, что её отца зовут Нейт Лайен и что он пропал.

— И вы решили поискать его в базах Национального реестра. Вы хоть понимаете, что если Жрецы или ваш отец узнают об этом…

Я закатываю глаза. — Дело не в этом. В базе было три Нейта Лайена, подходящих под описание отца Лавинии. Двое мертвы, а один работает в банке, у него есть сын, а жена заправляет кондитерской. Сначала я подумал, что это совпадение, но потом вспомнил, что о ней никто из нас ничего не знает. Артур защищает её как-то странно: изолирует в комнате, не дает даже есть с нами или выходить на улицу. Я хотел понять, кто она такая.

Я не думал, что её парализует на несколько часов. Я не хотел ничего из этого, мне просто нужны были ответы.

— Что ж, теперь вы поняли,