несгоревшие фрагменты, как только их вес опускается ниже некоторой величины. В обычной печи сжечь труп без остатка невозможно [даже в крематории остаётся около 2 кг костных останков], однако в тех печах, что использовались на колбасной фабрике Лютгерта, от человеческого тела в результате сожжения должно было ничего не остаться. И, как показал следственный эксперимент, — ничего не осталось!

Отсюда возникал обоснованный вопрос: что в таком случае обнаружили полицейские на дне чана и просеивании содержимого печи? Если это действительно кости человека, то как они туда попали, ведь если бы их действительно сжигал Лютгерт, то он них ничего бы не осталось?! Разумеется, теперь совсем иными красками заиграл и заданный ранее вопрос о волосах, найденных в ёмкости, в которой якобы растворялось тело несчастной жертвы. Если агрессивный раствор поташа и каустической соды уничтожил всё, даже зубы, то как избежала растворения прядь волос? И почему только одна прядь? Несколькими лаконичными фразами адвокат показал, что официальная реконструкция преступления опровергнута проверкой на практике. И её научное обоснование, представляемое суду экспертами обвинения, не соответствует действительности.

Присутствовавшие в зале суда пережили в те минуты, должно быть, немалое потрясение. Сторона обвинения излагала официальную версию уничтожения тела несчастной жертвы так уверенно, так солидно, можно даже сказать, монументально, а тут…

Винсент в роли адвоката был очень хорош! Он не употребил словосочетание «полицейская провокация» и уж тем более не обвинил подчинённых капитана Шюттлера в подбрасывании вещественных доказательств — в те времена такие действия обтекаемо назывались «фабрикацией улик» — но он убедительно показал, что с пресловутыми останками Луизы Лютгерт что-то сильно не в порядке.

Судья Татхилл, явно сбитый с толку всем услышанным, подозвал к себе Динана и Винсента и некоторое время совещался с ними, явно решая, как лучше поступить далее. Было решено остановить допрос экспертов обвинения и допросить полицейского Барни Прюза (Barney Pruese), нашедшего костные фрагменты в печи в подвале колбасной фабрики.

Что и было проделано. Надо сказать, что Прюз уже находился в зале суда, поскольку ему, как и полицейскому Дину [тому самому, который осматривал среднюю ёмкость и нашёл в ней 2 кольца] надлежало удостоверить под присягой тот факт, что выставленные в числе улик фрагменты костей являются именно теми, что были обнаружены во время обыска. То есть Прюз видел и слышал всё, произошедшее в зале заседаний прежде. Полицейский, занимая свидетельское место, разумеется, понимал, что обсуждаемый вопрос гораздо шире происхождения улик — речь сейчас идёт о лично его — Барни Прюза — честности.

И что же он мог ответить в ту минуту? Лишь подтвердить, что все представленные суду фрагменты костей из печи найдены им лично. И именно в печи… И именно вечером 16 мая… И никак иначе! Сказать что-то иное в его положении в ту минуту означало уволить самого себя из полиции без пенсии и после этого с весьма большой вероятностью отправиться в тюрьму.

Ответ его, разумеется, всех удовлетворил — и прокурора Динана, и судью Татхилла. Ну, в самом деле, офицер полиции сказал под присягой, что он нашёл именно то и именно там, что и где было найдено, согласно тексту обвинительного заключения, стало быть, так и есть! Чего же вам более?

На следующий день окружной прокурор Динан, комментируя сообщение адвоката Винсента об опровержении официальной версии, заметил как бы между прочим: «Вчерашний эксперимент не представлял особой ценности с медицинской точки зрения. Ведь поташ [для растворения костей] не использовался.» («Yesterday’s experiment was of no especial interest from a medical standpoint. None of the potash solution was used in any way.») В последующем то обстоятельство, что помещённые в печь человеческие кости предварительно не подвергались воздействию раствора поташа и каустической соды, стал использоваться для обоснования тезиса о нерелевантности следственного эксперимента, проведённого 6–8 сентября в печи колбасной фабрики.

Однако на самом деле довод этот был не просто лукав, а по-настоящему лжив. Ведь если полному уничтожению подверглись прочные, находившиеся в своём естественном состоянии кости, то точно такие же повреждённые и частично утратившие в результате воздействия химически активных веществ кости были бы уничтожены тем более.

Тем не менее сторона обвинения постаралась поскорее перевернуть страницу, связанную с неприятным для неё результатом следственного эксперимента, и сосредоточилась на других аспектах обвинения. В последующие дни эксперты свидетельствовали о составе вещества, найденного на дне центральной ёмкости в подвале колбасного завода, и биологических следах, обнаруженных на складном ноже — том самом, что Адольф Лютгерт передал Кристине Фелдт накануне ареста.

Для дачи показаний повторно вызывались Марк Делафонтейн и Уилльям Хейнс. Теперь они рассказывали об исследовании ножа, который Адольф Лютгерт передал Кристине Фелдт, после чего высказались о природе костных фрагментов, обнаруженных в печи.

Хотя выступления упомянутых экспертов на первый взгляд казались весьма полезными для подкрепления обвинения, тем не менее это было не совсем так. Эксперты сошлись в том, что в тонких зазорах между деталями складного ножа была найдена кровь и некие «волокна мышечной ткани» («particles of muscular tissue»). Честно говоря, сложно представить, как «волокно мышечной ткани» может быть перенесено лезвием остро наточенного ножа из человеческого тела в щель, в которую при складывании ножа убирается это самое лезвие, ну да ладно, будем считать, что так получилось. Но даже обнаружение пресловутых «волокон мышечной ткани» мало что дало обвинению, поскольку все упомянутые выше эксперты отказались признать происхождение этих биологических образцов от человека.

И кстати, кровь на ноже они также отказались признать человеческой!

В этом месте им следует отдать должное — эксперты не покривили душой. В 1897 году ещё не существовало ни научной базы, ни практических методик, позволявших определить видовую принадлежность следов крови [как уже упоминалось в этом очерке ранее, такая технология появилась только в 1901 — это так называемая реакция преципитации крови, называемая иногда по фамилиям её создателей «реакцией Чистовича-Уленгута»].

Поэтому обвинение не имело оснований утверждать, что Адольф Лютгерт использовал свой складной нож для расчленения человеческого тела. Происхождение пресловутых «волокон мышечной ткани» и следов крови гораздо разумнее было бы связывать с разделкой рыбы или, скажем, курицы.

Одна из многочисленных газетных публикаций, посвящённая допросам научных экспертов в суде 10 сентября 1897 года. Не подлежит сомнению, что обсуждение экспертами происхождения различных микроследов и малоразмерных объектов стало своего рода «изюминкой» судебного процесса и поразило воображение американского обывателя, далёкого от криминалистики и науки вообще. Современники признавали, что процесс под руководством судьи Татхилла стал совершенно необыкновенным явлением общественной жизни Соединённых Штатов тех лет.

Также в суде неожиданно для всех появился остеолог Джордж Винсент Бейли (George Vincent Bailey),