слово звучало чуть отчетливее, как у свидетеля, дающего показания под протокол. — Мартин боялся крови. С детства. Не мог смотреть на порезы, на раны, на фотографии с войны. Не ходил к дантисту без обезболивающего, потому что боялся увидеть кровь на инструменте. Он служил в армии в пятьдесят втором — пятьдесят четвертом, в Корее, но в тылу, интендантская служба и снабжение. Рассказывал, что стрельба на полигоне каждый раз вызывала тошноту. — Она помолчала. — Этот пистолет не Мартина. Он никогда бы не купил пистолет. Он скорее бы купил живую кобру.

— Полиция проверяла, кому зарегистрирован пистолет?

— Не знаю. Детектив Уэбб, это он вел дело, сказал мне, что пистолет не зарегистрирован на Мартина. Я спросила: «А на кого?» Он ответил: «Мы разбираемся.» Через два дня дело закрыли. Я позвонила Уэббу, спросила насчет пистолета. Он сказал: «Дело закрыто, миссис Холлис. Мне очень жаль.» И повесил трубку.

Я задумался, вспоминая, что она написала.

— Миссис Холлис, вы упомянули в письме записку. Что в ней говорилось?

— Два предложения. Полиция забрала оригинал, но я запомнила. «Прости. Я больше не могу.» Почерк Мартина.

— Вы уверены, что это был почерк Мартина?

— Похож. Но Мартин писал аккуратно, всегда ровно, с наклоном вправо. А записка… — Она нахмурилась. — Я видела ее секунду, когда детектив показал. Буквы вроде те же, но… крупнее. Как будто писал торопливо. Или не на столе, а на колене. — Пауза. — Я не эксперт. Может, мне показалось.

Я не стал говорить ей, что записки из двух предложений «Прости. Я больше не могу» это простейший текст для подделки. Всего четыре слова.

Наклон, размер, нажим, все можно скопировать за полчаса практики, если есть образец. Образцов почерка Холлиса десятки, подписи на документах, заметки в блокноте, записки жене на холодильнике.

— Последний вопрос. Когда вы в последний раз видели Мартина?

— В воскресенье утром. Первого октября. Я уезжала к сестре в Балтимор, навестить на выходные. Мартин остался дома. Сказал, что будет работать, подготовить документы к понедельнику. Я уехала около десяти утра. — Голос дрогнул, впервые за весь разговор. — Больше я его не видела. Живым.

Я закрыл блокнот. Посмотрел на Элен. Она сидела прямо, руки на коленях, обручальное кольцо блестело в свете лампы. За окном Дамбартон-стрит, красный плющ, хризантемы, прохожие в плащах.

— Миссис Холлис, мне нужен ключ от квартиры на Коннектикут-авеню.

Она кивнула. Встала, вышла в коридор. Вернулась через минуту. Протянула ключ, латунный, на металлическом кольце, с биркой «514».

— Я не была там с тринадцатого октября, — сказала она. — Забрала вещи и больше не возвращалась.

— Спасибо.

— Агент Митчелл.

Я остановился у двери.

— Мистер Коул, из Бостона, сказал, что вы раскрыли убийство, замаскированное под самоубийство. Художник в Нью-Йорке.

— Да.

— Значит, это возможно? Замаскировать убийство под самоубийство?

— Возможно.

Элен кивнула. Не улыбнулась, но что-то в лице изменилось, напряжение чуть отпустило, как будто я подтвердил то, что она знала, но не могла доказать.

Я вышел. На лестнице столкнулся с сестрой, она стояла с кофейником в руке, не подслушивала, просто ждала, когда можно войти.

Посмотрела на меня вопросительно. Я кивнул, ничего не сказал. Спустился на улицу.

Коннектикут-авеню, 1840. Шестиэтажный кирпичный дом с каменным порталом и маркизой над входом, зеленой, с золотыми буквами «Шеридан Хаус».

Швейцар пожилой, в темной форме с золотыми пуговицами, посмотрел на удостоверение, потом на ключ, позвонил в управляющую компанию, подождал подтверждения и пропустил меня. Лифт старый, кабинка с решетчатыми дверями и рычажным управлением, с латунными поручнями. Пятый этаж.

Ковер в коридоре лежал темно-бордовый, стены кремовые, бра через каждые десять футов. Почти мертвая тишина.

Дверь 514 дубовая, замок «Йейл», на притолоке бумажная лента полицейской печати, надорванная посередине и свисающая одним концом. Элен сорвала, когда забирала вещи тринадцатого. Никто после этого не приклеивал.

Я вставил ключ в замок и повернул. Дверь открылась.

Запах. Первое, что я почувствовал, когда вошел это тяжелый, спертый воздух закрытого помещения, долго простоявшего без проветривания, много дней.

Пыль, нагретый ковер, что-то химическое от мебельной полироли. И над всем этим тонкая, почти неуловимая нота, какую я уже знал.

Не запах разложения, тело забрали давно. Остаточный запах, слабый, въевшийся в обивку, в ковер, в шторы. Запах смерти.

Квартира двухкомнатная и просторная. Прихожая с зеркалом и вешалкой.

Гостиная главная комната, большая, окна на Коннектикут-авеню, потолок высокий, лепнина по периметру, люстра. Из мебели диван, два кресла, журнальный столик и книжный шкаф из темного дерева. Персидский, бордовый ковер с голубым узором, занимает три четверти пола.

У окна кресло. Кожаное, коричневое, с высокой спинкой, напротив маленького столика с лампой. Кресло, в котором нашли Мартина Холлиса.

На подлокотнике темное пятно, размером с ладонь, впитавшееся в кожу. На ковре под креслом еще одно, больше, неправильной формы.

Кровь. Засохшая, почерневшая. Полиция зафиксировала находку, но не убрала, это обязанность семьи или управляющей компании, а не следствия.

Элен, видимо, не смогла это сделать. Вызвать клининг тоже не смогла. Оставила как есть и ушла.

Я стоял в дверях гостиной и осматривал комнату, не заходя внутрь. Привычка, выработанная с недавних дел, прежде чем войти, осмотрись.

Стол у противоположной стены рабочий, не обеденный. На столе настольная лампа «Теннесси», перекидной календарь, стакан с ручками и карандашами, телефонный аппарат «Белл» бежевого цвета.

Между лампой и календарем прямоугольник на столешнице, чуть светлее остальной поверхности. Пыль осела вокруг, но не на этом месте, здесь лежал лист бумаги. Записка. Полиция забрала, но след остался.

Я вошел в комнату. Осторожно, по краю, не наступая на ковер под креслом.

Достал из кармана фотоаппарат, «Минолта СРТ-101», казенный, с пленкой «Кодак Плас-Икс» на сто двадцать пять единиц.

Сфотографировал кресло, пятно на подлокотнике, пятно на ковре. Потом стол, прямоугольный след от записки, расположение лампы и телефона. Потом общий план комнаты, от двери.

Окна. Два больших окна на Коннектикут-авеню, задернуты тяжелыми темно-зелеными бархатными шторами, до пола. Я подошел к правому окну. Отодвинул штору.

Подоконник широкий, деревянный, окрашенный в белый цвет, с потрескавшейся от времени и солнца краской. На подоконнике тоже собралась пыль. И в пыли оболочки.

Пустые оболочки куколок. Десятка полтора, может, два. Коричневые, овальные, размером с крупное рисовое зерно. Раскрытые, каждая с продольной щелью наверху, через которую вышла взрослая муха. Сухие, легкие, если подуть, полетят.

Я присел на корточки. Подоконник на уровне глаз. Оболочки лежали кучкой, за шторой, в углу между рамой и стеной. Место укромное, именно такие места выбирают личинки для окукливания, подальше от света, подальше от движения.

Первый следователь, детектив Уэбб не заметил их.