вдруг хорошо становится. Аж орать хочется от облегчения. — Так что не докажешь ни чего. И по поводу алиментов. Платить то тебе их было бы не с чего. Ты уволен с работы за несоответствие. Как оказалось, ты плагиатил работы другого дизайнера, очень известного в нашем городе. Ну, ты догадался чьи?

— Я вас посажу. Всех. За обман, подлог, членовредительство, за… — Алекс уже даже не орет. Шипит как змей. Глаза вытаращил, кулаки сжал. — Я вас. Нотариуса выверну наизнанку. Я…

— Я, я, — головка ты от… — Лида замолкает. Ну не ругается она матом. Маленькая фея она.

— От снаряда, — подсказала ей Малика, и снова взяла длинными пальцами чашечку.

Вот и все. Финита. Нотариуса там, где мы подписывали документы, конечно, никакого нет. Алекс ничего не докажет. У меня была куча свидетелей, которые подтвердят, что подписывал он документы в здравом уме и твердой памяти в реальном офисе очень уважаемого юриста. Из фирмы, в которой де факто работала я, Алекса уволили задним числом. У него ничего не осталось, кроме…

— Сука. Я тебя…

Я только вижу, как бросается ко мне потерявший все, осатаневший от ярости и неприятия мужчина. Чужой, незнакомый, отвратительный. Зажмуриваюсь…

И ничего не происходит. Открываю глаза. Алекса держат охранники дяди Пети. Он старой закалки. Подстраховался. И Семушка в кабинет забегает. Он в ярости. И если его не остановить…

— Не надо. Не марай руки. Пусть он уходит.

— Тачку спрячу, не найдешь, — хрипит Алекс. Он дурачок еще ничего не понял.

Сейчас внизу, при попытке проникнуть в машину хозяина концерна, Петра Валентиновича Князева, Лешеньку примет наряд полиции.

Он будет орать, плеваться ядом. Его закуют в наручники и позорно отвезут в обезьянник до выяснения обстоятельств.

Я смотрю как закрывается дверь. Шикарная дверь кабинета Малькиного мужчины. Дверь в прошлое. Мы отомстили. Осталась пустота и горькое послевкусие.

— А теперь по шампанскому? — радостно хлопает в ладоши Лидуся. Все закончилось. Так быстро.

— Я бы вискарика бахнул. Борян, ты как по односолодовому? Надо нервы подлечить. Ну и успокоиться. Я хотел его убить.

— Петюша, я бы коктейля выпила, — дядя Петя с таким обожанием смотрит на нашу королеву, что у меня кружится голова.

— Меня вырвет сейчас, — стону я, получив в руки бокал с шампанским.

Эпилог

Вика и Все-все-все.

Полгода спустя

— Боже, я свидетельница на свадьбе. Это так… Почетно, — выдохнула Малика. На ней шляпка дурацкая из тюля и лиловое платье, в котором она бомбезна. Я же похожа на раздутый шар, затянутый в сиреневую хламиду. — И не хмурься. Он же твое настроение чувствует. А ты скисла как молоко.

Да, чувствует. Только не он, а они. Но мы с Семушкой пока не объявили родне, что станем родителями сразу двоих малышей.

— Лида такая красивая, — я говорю чистую правду. Лидуся прекраснв. И платье это ей необыкновенно идет. Она самая прекрасная невеста на свете. И скоро станет моей сестренкой официально.

— Ты Бориса еще не видела. Он как рояль элегантен. Кстати, твой муж сейчас сойдет с ума, от того, что ты не отвечаешь на его звонки и сообщения. Точно. Я совсем не обращаю внимания на валяющийся на столике телефон. Вот я растыка глупая. Семушка же сейчас явится сюда и… Лида меня колесует, точно.

— Люблю тебя, Семище, — пишу я большими буквами истинную правду.

Ну что еще рассказать? Малика официально вышла замуж. Свадьбы не было. Но Петюша, точнее дядя Петя, сдувает пылинки со своей королевы.

Лида сегодня выйдет замуж за Бориса и будет счастлива. Родит ему троих детей, не меньше. И когда-то напишет книгу, которая станет бестселлером.

Мы с Семушкой… А впрочем, счастье любит тишину. Тихо-тихо. Глажу себя по животу. Наследники Халка такие шубутные.

Ах, да. Алекс. После всего случившегося он не остепенился. Пытался жениться на богатой вдове, но она слишком быстро раскусила женишка. Ну, или помог кто раскусить… Об этом история пусть умолчит. На приличную работу устроиться он тоже не смог, после обвинения в угоне машины и нечистплотности. Вести и сплетни разлетаются слишком быстро, даже в таком огромном мегаполисе.

Сейчас Алекс работает охранником в гипермаркете. Он обрюзг, растерял все, что имел. И иногда мне его жаль. Но каждый сам кузнец своего счастья.

— Горько!

Я смотрю на моих родных и близких. Да, счастье любит тишину. Но иногда об этом хочется кричать!

— Горько! — кричу я во все горло.