Мысль о том, что он может бодрствовать, но при этом не счесть нужным написать мне хоть пару слов, оказывается очень неприятной.

Мы с папой ужинаем, я наполняю едой его контейнер в дорогу и убираю всё в холодильник.

— Я завтра рано уеду, не стану тебя будить, — сообщает отец, опустошив свою тарелку.

— Хорошо, — рассеянно отзываюсь я.

— Так. А теперь, смотрю, ты погрустнела? — снова начинает докапываться он.

Разворачиваюсь и упираю руки в бока, закинув на плечо кухонное полотенце.

— Пап, тебе лупу не принести? Может, хватит уже разглядывать меня, как под микроскопом?

— Я просто переживаю за тебя, — пожимает плечами отец. — Вот будет у тебя свой ребёнок, поймёшь.

— У меня всё в порядке. Честно! — горячо заверяю я его.

— Ты уверена, что не любишь его?

— Кого?

Папа изумлённо вскидывает брови.

— Женю, что ли? — доходит до меня. — Конечно, не люблю! Клянусь тебе! И я очень рада, что мы, наконец, расстались.

— Он тебе не звонил сегодня? Не пытался извиниться? — не унимается мой родитель.

Я закатываю глаза.

— Он трус, папа. Вот поверь мне на слово, если он помнит, что вчера вытворял, то сам больше мне никогда не позвонит. Просто побоится.

— Позвонит, — заверяет отец. — И извинится.

— Мне этого не надо. Я его не прощу.

— Из-за чего на самом деле вы поссорились? Тебе нравится кто-то другой?

Ох, мне хочется просто застонать в голос. И пусть именно сейчас папа прав, но от этого ничуть не легче. Сколько можно уже лезть в мою жизнь? Могу я сама хоть иногда решать, что мне делать?

— Пап, — терпеливо произношу я. — Мы поссорились из-за того, что Женя решил повыделываться перед своими друзьями. Доказать им, что он не каблук. И начал хамить мне при всех. Вёл себя очень некрасиво.

Папа хмурится.

— Надо же. Кто бы мог подумать. На него это совсем не похоже.

— Думаешь, я обманываю тебя⁈ — возмущенно восклицаю я.

— Нет, конечно, девочка моя. — Отец встаёт и ласково обнимает меня за плечи, притягивая к себе. — Просто пытаюсь понять, как я мог так ошибиться? Как к сыну ведь к нему относился…

— Все ошибаются, папа. Даже ты.

— Ладно. Когда вернусь из командировки, поговорю с ним.

— Да пожалуйста! Но имей в виду, что мириться с ним я не собираюсь. И замуж за него не выйду ни за что и никогда.

— Да я уже понял, Таня. Но этот гадёныш обидел мою дочь. И просто так я этого не оставлю.

33. Не расходимся

— Целку надо рвать быстро — раз и всё. Иначе только хуже сделаешь, — умничает Малой, отхлёбывая из своей банки пиво.

Я не могу сдержаться, чтобы не заржать:

— Ты-то откуда знаешь? Все же в курсе, что ты сам до сих пор девственник.

— Ничего я не девственник, — набычивается Малой. — И вообще, про целку Комар говорил, что он тоже, по-твоему, девственник?

— Нет, конечно, Комар та ещё шлюха, — признаю я, бросая в стену маленький резиновый мячик и, когда тот отскакивает, ловлю его обратно.

И тут в меня прилетает какая-то пушистая х*йня, запущенная Комаром. Кажется, диванная подушка. Ловлю её и запускаю обратно. Комар тоже не успевает увернуться. Ржём.

Сегодня зависаем у Дюши. Его матушка с мелкими свалила куда-то там на день рождения к сестре, и вся наша дружная гоп-компания тут же сбежалась греть задницы. А особо ответственные даже прихватили с собой пиво. Если конкретнее, то Мажор и Карим. За это Карима я сегодня не так сильно ненавижу.

— Ты сам-то по ходу девственник, — обиженно бурчит на меня Малой, — ещё ни с одной девушкой ни разу не встречался.

Какой же он ещё ребёнок, Дюшин братишка. Хотя всего года на три младше нас.

— Чтобы трахать девушек, с ними не нужно встречаться, — угораю я. — Заруби себе на носу, а то так и останешься девственником на всю жизнь.

— Ты, может, девушек со шлюхами путаешь, Сыч? — не унимается мелкий. — Я не хочу трахаться со шлюхами, мне противно. Я хочу себе девушку хорошую, девственницу. Чтобы я у неё первый был. Такую нереально уломать, не встречаясь с ней, понятно тебе?

— П-ф-ф, да легко. Лапши ей на уши навешаешь про то, какая она красивая, классная, как ты её любишь безумно. И в первый же вечер ноги раздвинет.

— Но это же бред!

— Бред, но они ведутся. Поэтому и девственниц так мало. Кто фишку раскусил, пользуется. Так что не благодари, малой.

— А тебе не кажется, Сыч, что это как-то по-скотски? — подаёт голос Карим из своего угла.

— О, наш проповедник проснулся, — закатываю я глаза.

— Нет, ну серьёзно. Кто ты тогда, если льёшь ей в уши, как любишь, а на самом деле трахнуть хочешь разок? По факту — пизд*бол.

Я морщусь, швыряя мяч Сане в морду. Но гад уворачивается в последний момент.

— Карим, ты откуда такой правильный взялся, а? Бесишь аж.

— Нормальная не поверит в этот бред, а на ненормальных пох*й, — вступается за меня Дюша.

— А если я с твоей сестрёнкой так поступлю, когда она вырастет? — тут же нападает на него Каримов. — А Андрюха? Ты так же будешь рассуждать?

— Ты охуел, что ли, Саня? — выпучивает глаза тот.

— А че, давай, проверим, нормальная она у тебя или нет? Ты, наверное, уверен, что она не поведётся?

— Саня, я тебе еб*ло щас сломаю!

— Вот об этом я и пытаюсь вам дебилам донести.

— Карим, тебе реально проповедником надо быть, — ржу я.

— И все-таки схема рабочая, — включается в наш трёп Комар. — Ну, если девушка реально нравится, не возбраняется же сопли ей в уши лить? А, Карим?

— Не возбраняется, просто надо понимать свою ответственность. Вот если тебе, например, твоя девушка будет в любви клясться, говорить, что ты один у неё такой, а потом пойдёт трахаться с другими, тебе самому как будет?

Грёбаный Карим базарить, конечно, мастер. В голове живенько так нарисовался образ Мышки. И её возможное предательство. Судорогой вены все стянуло.

— Да я убью сразу нахер, — озвучивает мои мысли Комар.

— Ну вот.

— Нет ничего омерзительнее шлюх, — выплёвываю я.

— Шлюхи тоже люди. Думаешь, они от хорошей жизни такими стали?

— Всё, Карим, заткнись, эту твою проповедь я даже слушать не хочу!

— Ну и зря.

— Пошёл нах*й.

— Ну, кстати, пацаны, не обязательно треплом быть, чтобы тёлку в постель затащить, — со знанием дела залечивает Комар. — Достаточно просто быть ласковым. Всё тёлки прутся от этого. Погладить, поцеловать, на коленки посадить к себе.

— По-моему, вы все пургу какую-то несёте, — морщится Ефим. —