ночи. Маленький мохнатый бродяга обернулся напоследок – и исчез за крутым черепичным скатом.

* * *

Отец читал газету, допивая свой утренний кофе перед тем, как отправиться в контору. Мальчик под присмотром матери нехотя доедал овсянку. Тряпичный бегемот сидел на полу возле его стула, а на подоконнике в первых лучах утреннего солнца дремал полосатый кот.

– Ночью был пожар на Малиграде, – глава семейства пробежал глазами коротенькую заметку под рубрикой «Срочно в номер!». – К счастью, огонь вовремя заметили и потушили. Выгорела часть чердака.

– Слава Богу! – женщина отвлеклась, и сынишка тут же попытался скормить ложку овсянки тряпичному бегемоту. – Там ведь дом на доме, страшно подумать, что было бы, если бы не смогли погасить.

– Сгорел бы весь квартал, – предположил мужчина, откладывая газету. – Пишут, что девочка проснулась и, почуяв запах гари, разбудила родителей и сестер. А репортёру она заявила, будто её разбудил кот.

– Кот? – удивлённо переспросила жена.

– Возможно, это просто последствия отравления угарным газом. Родители уверяют, что кота у них никогда не было.

– Может, стоило бы завести, – задумчиво заметила женщина, отчищая тряпичного бегемота от налипшей каши.

История двадцатая. «Сны над городом»

Этого дома в Переулках давно уже нет, и из нынешних горожан едва ли кто-то помнит, что он вообще существовал. Впрочем, теперь здесь всё совсем по-другому. Исчезли маленькие пыльные дворики, перекрещенные, словно солдаты портупеями, бельевыми верёвками. Пропали крутые лесенки со сбитыми ступеньками и проржавевшими перилами, втискивавшиеся когда-то между стенами домов и карабкавшиеся с самого низу, от реки, наверх, почти до парадных центральных улиц. Лес дымовых труб давно поредел, мансард, балконов и эркеров стало куда меньше, а стали и бетона – больше. Переулки сменили свои тёплые цвета старого кирпича и потемневшего от времени дерева на холодную, отстраненную палитру белого и серого, и витые чугунные решётки на набережной уступили место приземистым, будто вросшим в самый край берега, гранитным парапетам.

Но дом этот был, и маленькая квартирка тоже была – по внешней лестнице на второй этаж, налево по галерее, последняя дверь. Боковая стена дома выходила на крутой склон холма, где кто-то попытался давным-давно устроить садик, так что теперь здесь буйствовали шиповник и бузина, среди которых тут и там упрямо цеплялись за косогор одичавшие яблони. Всякому новому жильцу домовладелец обязательно сообщал о том, что квартиры в боковом крыле – с окнами на восход, и вид отменный. Это в Переулках-то, где за счастье можно считать, если твоё окно выходит хотя бы на крышу! А не на глухую стену соседнего дома, так что солнце в комнату заглядывает едва ли несколько минут в течение дня! О том, как зимой восточный ветер, разгоняясь над широким катком обледеневшей реки и взлетая по склонам городских холмов, начинал стучать в окна и выстуживать оставленные без обогрева комнаты, домовладелец предпочитал скромно умолчать.

* * *

В тот год мягкая осень продлила и без того щедрое лето. Только к концу октября восточный ветер первыми лёгкими касаниями кошачьих лап напомнил о себе, пока ещё изредка заставляя по ночам позванивать стёкла в рассохшихся деревянных рамах с частым переплётом. Но, несмотря на тёплую погоду, в маленькой печурке в углу дальней комнаты весело потрескивал огонь: жильцу порой бывало зябко.

Молодой, но рано поседевший, профессор антропологии занимал эту квартирку уже несколько лет. Увлечённый своей наукой и не знавший в жизни иной страсти, он мог долгие месяцы пропадать в экспедициях. Профессор совсем недавно вернулся с островов Южных морей, так что теперь дни он просиживал за письменным столом, разбирая и приводя в порядок многочисленные записи, а ночи… Ночи проходили в смутных, бередящих душу снах, с глухим рокотом туземных барабанов и мельканием загорелых тел, кружащихся в причудливых танцах на белом песке. Нельзя сказать, чтобы профессор плохо спал – он пробуждался вполне выспавшимся и готовым к работе, но всякий раз пробуждение оставляло по себе какую-то пустоту, словно в бездонном омуте сна ему так и не удалось ухватить, вытащить на свет, разглядеть и понять что-то очень важное.

Время от времени профессор оставлял стол и ворох бумаг на нём, надевал потёртое чёрное пальто, укутывался толстым клетчатым шарфом и, надвинув по самые брови потрёпанный жизнью котелок, отправлялся бродить по городским улицам. В такие дни, когда работа совершенно не шла и душа вдруг начинала рваться прочь из четырёх стен, прочь от маленькой печки и уютного одичавшего сада за окном, ему особенно чётко представлялось, что минувшей ночью разгадка этих снова была как никогда близка. Тогда к ощущению пустоты, оставленной пробуждением, на весь день примешивалось горькое и непонятное чувство потери.

Мужчина, неспешно миновав лабиринт Переулков, неизменно спускался к реке, и там медленно брёл вдоль невысокой чугунной решетки. На парапетах с недавних пор появились новомодные украшения: целые гроздья замков, от крохотных почтовых до тяжеленных амбарных, призванные символизировать принесённую влюблёнными клятву верности. Несколько раз в год дворники срезали эти нагромождения, своим весом грозившие обрушить всю ограду набережной, но всякий раз замки появлялись заново – хотя зачастую и с совсем другими именами, нанесёнными на них гравёрами или просто произнесёнными над холодным металлом в миг, когда ключ поворачивался, навсегда замыкая счастливые узы.

* * *

Тот день выпал на середину недели, поэтому прохожих на набережной было мало. Мужчина шагал, погружённый в свои мысли: ему с самого утра вспомнился один старик-островитянин, ставший для экспедиции бесценным источником информации о прошлом. Через своего внука, довольно бегло говорившего по-французски, туземец, которому было уже, наверное, под сотню лет, с удовольствием рассказывал о давно ушедшем прошлом – королях и сражениях, забытых ритуалах и утраченных святилищах, о деяниях предков, которых старец мог без запинки перечислить вплоть до семьдесят восьмого колена. Однажды, когда большая часть деревни, а с ними и почти все члены экспедиции, отправились на рыбную ловлю, они втроём беседовали, расположившись на нагретом солнцем камне в лёгкой тени кокосовых пальм. Старик излагал историю войны с королевствами соседнего архипелага, когда напротив них остановилась молоденькая девушка, застенчиво и вместе с тем с хитрецой поглядывающая на профессора.

Мужчина, через внука как раз задававший деду очередной вопрос, запнулся, встретив взгляд девушки, затем снял очки, и принялся протирать и без того чистые стёкла. Красавица хихикнула и медленно пошла по пляжу, иногда через плечо оглядываясь на троицу под пальмами. Старик улыбнулся, вдруг прервал своё повествование и бросил короткую фразу, разразившись затем хриплым скрипучим смехом. Мальчик перевёл:

– Я слышал, что жрецы белых людей учат: бог