На секунду мелькнул соблазн похлопать ресницами и мило спутать Левитана с Шишкиным, я могла бы сейчас предстать перед собеседником глупой пустышкой. Но нет, нельзя. В глупость графини, у которой, в целом, бизнес вполне неплохо развивается, этот человек не поверит, только насторожится. А вот вздорная умница, что дерзит дипломату и переплачивает за аренду вдвое, отлично сойдётся с тем, что ему уже наверняка донесли его шпионы. Так что буду играть то, что похоже на правду.

— За франк с носа, — медленно повторила я. — Богато живёт парижская публика… Только та, что бежит за запретным, месье, видит одну лишь надпись «нельзя». Ей хоть распятие повесь, хоть пустую раму — лишь бы не велели. А господин Ге, думаю, оттого и показывает холст друзьям, что писал его не для кассы. Иной картине и выставка тесна, её смотрят вблизи, вдвоём-втроём, молча.

— А высочайшее слово? — мягко подтолкнул он.

Настойчивый. Второй заход на ту же тему — уже не выглядит как безобидная светская болтовня, а дожим. Ну уж нет, не на ту напал.

— У нас пост, месье, — я развела руками. — Сильные страсти велено отложить до Пасхи.

Он рассмеялся, искренне, запрокинув голову, и на нас оглянулись.

— Беру свои слова назад. Русские художники интересны, но вы, графиня, куда интереснее… Не смею более отнимать ваше время. Надеюсь, мы ещё увидимся. Петербург — город тесный.

— Непременно увидимся, месье, — кивнула я.

Он поклонился Маше, потом мне и неспешно двинулся вдоль стены, задерживаясь у картин ровно настолько, насколько требовали приличия.

— Какой обходительный француз, — шепнула Машка. — И ты ему понравилась.

— Ой ли, — негромко отозвалась я, прищурившись, глядя ему вслед.

Этот Вернье пришёл сюда посмотреть на меня вблизи. Что ж, и я его оценила. Примечательный персонаж. И опасный противник.

Мотя нашлась всё у тех же ребятишек.

— Сашенька, глянь, пострелята какие, чисто наши, с Тринадцатой, — она вытерла глаза уголком платка. — И лапти у махонького развязались, ну как есть живые.

Мы прошли ещё два зала и поехали домой: завтра был мой день рождения, а в доме, по Мотиному ворчанию, ещё ничего не было готово.

Глава 16

Вечером, когда со стола убрали, а Варя задёрнула шторы, я подняла крышку рояля. Домашние уже по нашей традиции собрались в большой гостиной: Мотя с вязанием устроилась в кресле, Дуняша присела на краешек дивана, чинно сложив руки на коленях, Настя с Варей замерли в дверях, и даже Прасковья, вытирая руки о передник, встала за их спинами.

Я заиграла Чайковского, «Песню жаворонка». За окнами лежал мартовский Петербург с ноздреватыми сугробами, а под пальцами звенела капель и синева высокого неба. Музыка летела по дому, обещая нам скорое окончание зимы.

Вот отзвучала последняя нота, и я повернулась к дорогим мне людям. Дуняша замерла с полуприкрытыми глазами, мечтательная улыбка блуждала по её симпатичному личику. Мотя глядела в огонь, весело танцевавший на поленьях в камине. Варя, Настя и Прасковья мечтательно вздыхали.

— Ну, спать, спать, — Мотя очнулась первой, свернула вязание и поднялась. — Завтра день какой, дел невпроворот. Доброй ночи, Сашенька. Доброй ночи всем.

— Доброй ночи, — отозвались мы вразнобой.

— Дуня, задержись на минутку, — окликнула я Дуняшу, которая поднялась следом за няней.

Девушка удивлённо моргнула, но послушно опустилась обратно на стул. Я села рядом с ней, взяла её ладонь в свою, пальцы у неё были шершавые от карболки и холодные.

— Рассказывай, — тихо попросила я. — Который день ходишь как в воду опущенная. В клинике обижают?

— Что вы, Александра Николаевна! — она вскинулась. — В клинике всё хорошо, Аркадий Матвеевич хвалит даже…

— Тогда что?

Евдокия опустила глаза и принялась разглядывать ковёр под ногами. Я не торопила. Часы в столовой отбили десять, за стеной глухо стукнула печная заслонка.

— Стыдно говорить, — выдавила она наконец.

— Мне можно. Я никому не скажу, обещаю.

Девушка глубоко вдохнула, как перед прыжком в воду.

— Антон… — прошептала она, и щёки её вспыхнули стыдливым румянцем. — Он на меня и не смотрит вовсе. А я… я как его увижу, у меня все слова из головы разом высыпаются. Стою столбом, гляжу в пол, двух слов связать не могу. Он, поди, думает, что я немая или гордячка. А я не гордая, я просто… — она махнула рукой и отвернулась.

Я молчала, ожидая продолжения.

— И видимся совсем редко, — прорвало её. — Он же нечасто сюда приезжает. На прошлой неделе, когда Степанида Кузьминична была здесь с докладом, мы с ним столкнулись в передней, он мне: «Здравствуйте, Евдокия Захаровна». По отчеству! Будто я ему чужая… незнакомка какая… — её голос дрогнул. — Я потом полночи проревела, вот дура-то!

— Никакая ты не дура, — я обняла её за худенькие плечи. — Знаешь, что я тебе скажу? Нравишься ты ему, я заметила, как он мечтательно провожает тебя глазами.

— Думаете?.. — Дуняша повернула ко мне заплаканное лицо, в тёмно-карих глазах затеплилась осторожная надежда.

— Думаю, что Антон робеет похлеще твоего. Это ведь только с виду он несокрушимый, как скала… — я мягко пригладила выбившуюся из её косы прядку. — И ещё думаю, что торопиться тут некуда. Ты учишься, он работает, оба при деле. А случай свидеться… Случай — штука устраиваемая.

— Александра Николаевна, у вас и без меня забот вон сколько! — девушка смущённо прижала ладони к горящим щекам.

— Выдохни и успокойся, — рассмеялась я. — Ничего нарочного подстраивать я не буду. Но вам и правда надо бы почаще видеться… Ладно, иди спать, завтра суматошный день, тебе надобно отдохнуть.

Она порывисто обняла меня, ткнувшись носом в плечо, и убежала. Я осталась сидеть, задумчиво глядя на догорающую свечу.

Может, назначить Дуняше на пару недель дополнительную охрану в лице Антона? Почему бы и да?

* * *

Сегодня моё утро началось затемно и с кухни. Впрочем, не у меня одной — Прасковья уже царила у плиты во всём своём грозном великолепии: перепёлки, ощипанные с вечера, рядком лежали на столе, тесто для кулебяки подходило в кадке, укутанное полотенцем, а на дальней конфорке в широком тазу томилось молоко с сахаром, кухарка по моему приказу поставила его туда три часа назад. Дуняша всё это время его помешивала, не давая