отдаваться своей работе, так же любить ее, так же забывать в ней все на свете. Ну неужели, думал он, неужели само предвкушение больших денег может заставить человека терпеть нудную, кропотливую, но самое страшное — никому не нужную, бессмысленную возню в отбросах, в хламе, терпеть вонь, жару, укусы насекомых? Он пытался представить себя на месте тех людей со свалки и не мог. И вдруг он понял, чем претит ему эта деятельность очкарика и тех двадцати его коллег. Эти люди перешагивали через главное — через результат труда. Для Колмакова же было необходимо видеть, слышать, осязать плоды своей работы. Иначе все теряло для него смысл. Это потом была зарплата, потом были постановочные. Но все эти деньги были вознаграждением за что-то, что он любил, как создатель любит свое детище, что было бесценно для него, но кем-то оценивалось. Пусть оценивалось дешево, пусть не было у него достатка, пусть не всегда, на его взгляд, торжествовала справедливость и кто-то из призванных быть беспристрастными вовсе не был таковым и сводил с Колмаковым свои мелочные счеты, занижая оценку, — пусть все это было, но сначала все-таки был фильм, было дело, его дело. А у них, у этих свалочных мастеров, результатом труда были деньги. И Колмаков никак не мог проникнуть в сущность этого голого, пустого для него, чужого существования, не мог представить себе их душевного равнодушия к тому, за что они получают эти свои большие деньги, не мог даже в мыслях лишить себя радости созерцания себя как мастера в своем изделии. Было в этом что-то для него дикое, противное всей природе человека.

В этих размышлениях, в этих болезненных попытках понять непонятное и прошла для Колмакова съемочная смена.

По дороге в гостиницу он с раздражением слушал болтовню Борьки Лапина. Тот смеялся над Юрасиком.

— А что, — подзуживал Борька, — уложил сто штук в одну коробочку?

Это он имел в виду перегоревшие лампы, которые Юрасик в сердцах побросал с горы на камни.

Колмакова даже злило это веселье. А тут еще Иван заявил, что группа наконец-то отработала смену добротно и выдала хороший метраж. Колмаков не чувствовал в себе удовлетворения. Все было сделано как-то суматошно, без души, и сам он выехал на голом профессионализме.

9

В номере было жарко, но и на улицу идти не хотелось. Колмаков посмотрел в зеркало на густую черно-рыжую щетину, которая повылазила на щеках и подбородке, и решил побриться.

Делал он это обстоятельно: долго взбивал пену волосяным помазком в алюминиевом стаканчике, оттачивал бритву о тыльную сторону своего широкого кожаного ремня. Опасная бритва была старая, немецкая. Отец привез ее из Германии после войны.

Колмакову нравились холодные прикосновения бритвы к натянутой коже, нравилось опасное соседство живой плоти с отточенным краем закаленного металла, соседство, так напоминающее ему о мужских смертельных забавах: дуэлях, абордажах, драках. Вряд ли Колмаков был романтиком. Он даже в детстве не грезил далекими временами пиратов и мушкетеров. Но когда довелось на съемках в одном из музеев подержать в руках настоящую дворянскую шпагу, у Колмакова защемило сердце от сознания невозможности владеть таким оружием и применять его в случае надобности. Это, казалось ему, многое упростило бы в его теперешней жизни, избавило бы от многих сомнений, от необходимости с нарочитым равнодушием закрываться в створках своей душевной раковины, сохраняя тем самым скудеющее в затворничестве душевное тепло. Обидчика, подлеца к ответу, к барьеру, один на один, глаза в глаза. Так было в детстве, и хотелось, чтобы так было всегда.

Убирая за собой и складывая бритвенные принадлежности, он подумал, что снова, как и всегда в экспедициях, встает перед ним проблема свободного вечера. Что делать? Куда себя деть? Оставшееся до ночи время представлялось ему бесконечно длинным и мучительным, как восточные пытки, о которых он где-то читал.

Он сходил к Ивану, надеясь как-то скоротать время, но тот сидел за неудобным гостиничным столом и что-то писал. Он даже не обернулся, когда вошел Колмаков.

Иван был гладко причесан после душа, и в комнате стоял терпкий запах тройного одеколона.

— Сценарий правишь? — разочарованно спросил Колмаков, глядя Ивану в затылок.

— Пишу, — оторвался-таки Иван от бумаги и обернулся. — Роман…

Колмаков кивнул и вышел из номера. Он подумал, что можно, конечно, пойти и к Розе, и его тянуло к ней, но, вспомнив весь вчерашний вечер, жалкие слова Розы, а потом, поутру, сомнения свои и беспомощное бегство от них, Колмаков ощутил брезгливость к себе и сделалось ему стыдно. Но мучения совести продолжались недолго, потому, что опять сработала натренированная машина самосохранения; опять она отвлекла его на другое, слепо и пока безотказно сохраняя душу его от чужой боли и сопереживания ей.

И Колмаков уже поймал себя на мысли о Катерине и о том, что давно не думал о ней, так давно, что уж и не помнил когда: Ему вдруг стало понятно странное на первый взгляд занятие Ивана — эта писанина, которая как бы держала его в привычных домашних рамках, в той, ленинградской их жизни, оставленной Колмаковым и неожиданно забытой. И чтобы вернуться к прежнему ощущению себя в мире, Колмаков насильно заставил себя войти в свой номер и сесть за письмо Катерине.

Но это было не обычное письмо, скорее, это было возвращением к тому недосказанному, недоделанному, недочувствованному между ними, к тому, что могло продолжаться бесконечно долго, не исчерпывая своего изнурительного неясного содержания ни в словах, ни в поступках; к тому, чего боялся Колмаков и от чего хранила пока его судьба. Но он уже чувствовал, как надвигаются на него эти мучительные вопросы, неотвратимо и не щадя его. Потому что уже была в его жизни Роза, были эти проклятые вечера, была смущающая душу неясность впереди. Ему надо было сейчас же, за столом, на бумаге, разобраться в себе. Это было главное, и без этого было не обойтись.

Он стал писать о своей любви к Катерине, о безответности ее, о чувстве страха перед тем, что Катерина может выбрать не его, о том, что все это заставляло панически гнать от себя мысли о любви и самой любви не давать раскрыться, расцвести: слишком мало ей обещалось возможностей обрести в ответ сочувствие.

Не написав и трех страниц, Колмаков скомкал их и выбросил в корзину. Но в нем уже горело желание говорить и быть понимаемым. Ему хотелось, чтобы его выслушали, участливо или безучастно, но выслушали. И было неважно, кто будет слушателем: Катерина или просто бумага, — лишь бы излиться, очистить