Мне пока искать было некого. Я даже внутри Троицкого полка не особо искал друзей, мне хватало моей артели, капральства. Третья рота первого батальона полностью закрывала мою потребность в общении, так что я не ходил ни к Егорову, ни к казакам Перфильева, ни к гренадёрским ротам, ни куда-либо ещё. И сейчас тоже остался. Сидел под берёзкой, вытянув гудящие босые ноги, жевал травинку, наслаждался бездельем. Словно и не было никакой войны.

— Вася! Может, в кости партейку? Или в картишки? — предложил Никифор, появившись словно из ниоткуда, как он умел.

Настроение мгновенно испортилось.

— Ждать-то долго ещё! Там у вятских фура застряла по самую ось, так ещё и переднее колесо сломалось, понял? На весь день етьбы-то, откапывать будут сейчас. Решил, понимаешь, по луже проехать…

Хочешь узнать самые свежие сплетни и новости — спроси Никифора.

— А ты чего это, друг мой ситный, за кости с картами взялся опять? — выплюнув травинку, спросил я.

Сам я, к своему удивлению, никакой тяги не испытывал. Видно, хватало адреналина и от того, что мы наконец вышли на войну.

— А тебе-то какое дело? Ты мне не батька и не мамка, — окрысился он. — Значит, надо так, понял?

— Мы договаривались с тобой, — напомнил я. — После того раза…

— Это когда было-то! — фыркнул Никифор. — Ладно, не хочешь — не играй, с Егоркой лучше сыграю.

Он поднялся и ушёл с обиженным видом, я печально посмотрел ему вслед. Ну, ничего не попишешь. Второй раз выручать уже не стану, мне и первого хватило.

Выдвинулись и впрямь только на следующее утро, и к обеду полк встал лагерем неподалёку от Либавы, рядом с соседними полками — Черниговским, Вятским и Пермским. Первая и вторая бригады тоже стояли неподалёку, но не в полном составе, поговаривали, что некоторые полки ещё даже не вышли за границу. Зато отдельная казачья бригада Краснощёкова была уже тут, и тысячи коней стремительно объедали местные пастбища.

Народа вокруг было много, и я снова взялся за ротную гигиену с упрямством барана. Где много народа — там и болезни. Особенно на подобных стоянках и на марше. И если наш Карл Францевич будет лечить заболевших плюс-минус рабочими методами, опробованными на собственной шкуре, то в других полках на это рассчитывать не стоит. Так что болезни будут наверняка, а предотвратить заражение можно уже сейчас. Благо, слушались меня почти беспрекословно, хотя бы в капральстве.

А через два дня осадный корпус генерал-аншефа Фермора выдвинулся на юг. На рассвете, пока над морем ещё висел серый туман. Теперь уже шли по-военному, всерьёз.

Впереди, в полуверсте от основной колонны, шагал авангард, гренадёрская рота с двумя полевыми пушками, ещё дальше рассыпались веером казачьи разъезды бригадира Краснощёкова. По сторонам, где местность позволяла, ехали боковые дозоры, прочёсывая каждый перелесок и каждый овраг, колонну замыкал арьергард, подгоняя отстающих и приглядывая за обозами. Боевое охранение, тут и слова такого пока не существовало, но по сути — оно и есть.

На ночёвках располагались плотнее, ближе друг к другу, лагерь выгораживали рогатками — деревянными брусьями в две сажени длиной, через которые продевались острые колья. Выставляли пикеты, назначали пароли и отзывы, спали в обнимку с фузеями. Проклятые эти рогатки весили как чугунный мост, и ладно, пока ехали они в обозе, но устанавливать их — сущее мучение. Но никто не роптал, чужая земля всё-таки. Ветераны рассказывали, что на Крым с Минихом ходили вообще чуть ли не с ними на руках, чтобы конницу встретить вовремя. Молодёжь не верила.

Слева от нас тянулись сосновые леса и болота, справа, за серыми дюнами, шумело и волновалось море. Для доброй половины корпуса, для вчерашних вологодских и пензенских мужиков, оно было первым увиденным морем в жизни, и на привалах молодёжь бегала его потрогать. Из наших Сенька первым зачерпнул пригоршню и отпил, а потом долго плевался, пока вся рота хохотала.

— Солёное! Это ж сколько соли зря пропадает, братцы! — возмущался он, а потом строил планы, как бы построить тут солеварню.

Иногда на горизонте белели паруса, наша эскадра шла параллельным курсом, и от этого становилось чуточку спокойнее.

На третий день миновали Палангу, узкую полоску польской земли, выходившую к морю и отделявшую Пруссию от Курляндии. Ничего особенного, но местные торговцы так и норовили всучить нам янтарь, жёлтый, как леденцы от кашля. Поддельный или настоящий, не знаю, за каждый камешек драли втридорога, и я брать не стал, но некоторые покупали, на обереги или сувениры.

А за Палангой у дороги стоял ещё один полосатый пограничный столб, только орёл на нём сидел уже чёрный и одноглавый. Прусский орёл. Застава была брошена, шлагбаум сломан, ставни караулки закрыты, таможня сбежала. Вот и всё, зашли в Восточную Пруссию, владения короля Фридриха, самого грозного полководца Европы.

Перед тем, как перейти границу, полки выстроили, и аудитор — не ревизор из центра, а кто-то вроде представителя военной полиции, зачитал приказание командующего корпусом. Громко, надрывая глотку. Домов не жечь, мирный люд не обижать, чужого не брать, припасы и фураж — только за плату или с распискою. За грабёж и насилие — смертная казнь. Солдаты слушали и непонимающе чесали в затылках, мол, как же так, пришли на войну, а взять ничего нельзя.

Первая же прусская деревня встретила нас звенящей тишиной и распахнутыми везде дверями.

Дома тут стояли добротные, каменные, с черепичными крышами, ровными заборами и ухоженными садами, после курляндской нищеты контраст разительный. И никого в домах. Скрипели колодезные журавли на ветру, ставни, через улицу прошмыгнула брошенная хозяевами кошка, но людей не было. Ушли всем селом, и, пожалуй, недавно, заслышав о наших казачьих разъездах.

А ещё кто-то успел тут похозяйничать до нас. По улице летел пух из распотрошённых перин и подушек, словно тополиный, сундуки выворочены и распахнуты, у корчмы лежит разбитая бочка. Кто прошёлся — казаки, дезертиры или местные разбойники, хрен его разберёт. Война ещё толком не началась, а грабёж уже тут как тут.

Дальше деревни пошли уже более населённые и обжитые, не все смогли или захотели убежать. У дверей собственного дома стоял старик со шляпой в руках и кланялся проходящим мимо офицерам, мелко и ненатурально, из-за прикрытых ставень виднелись перепуганные лица, бабьи, детские. К дверям кирхи был прибит печатный лист, написанный на русском и на немецком — жителям обещали безопасность, только ведите себя смирно, но верили этому не шибко.

Как выяснилось через пару дней, опасались не зря. На большом привале мимо нашего