галера дрогнула и стала резко сбавлять ход. А может, просто иссякли силы невольников на веслах. Изможденные рабы, которых кормили впроголодь, не шли ни в какое сравнение с сытыми, двужильными и злыми русскими матросами, для которых тяжелейшая гребля была не проклятием, а суровой воинской работой.

Турецкую эскадру безжалостно поймали на противоходе. Грохот орудий слился в сплошной гул. Еще один вражеский фрегат, капитан которого решил дорого продать свою жизнь и сопротивляться до последнего, был взят на абордаж.

Соседние турецкие суда, думая лишь о собственном спасении, даже не попытались прийти ему на помощь. Два русских вымпела зажали обреченный фрегат в клещи. Да, они получили в борта несколько тяжелых ядер, поплатившись кровью матросов, но слитный залп тяжелых пушек и смертоносных карронад поставил в этом бою страшную точку.

С земляных валов Хаджибея за морским побоищем с нескрываемым, липким ужасом наблюдал турецкий гарнизон. Их надежда умирала прямо на глазах — корабли в заливе меняли турецкий флаг на Андреевский.

А со стороны степи к городу уже подходил сухопутный корпус фельдмаршала Саксонского. Русская пехота, покрытая серой пылью марша, даже не думая разбивать лагерь, с ходу начала штурм крепостных укреплений.

Катастрофа на море словно окатила защитников Хаджибея ледяной водой. Их боевой запал угас так же стремительно, как раскаленное ядро, которое со зловещим шипением исчезает в темной морской пучине. К вечеру, под грохот барабанов и треск пожаров, город пал. Важнейший логистический хаб, питавший турецкую перекопскую группировку, становился русским.

К полуночи над городом все еще висел удушливый запах гари. То здесь, то там в темноте сухо щелкали выстрелы — русские солдаты безжалостно выкуривали янычар, засевших в каменных пакгаузах и складах. Но битва была кончена. А в чудом уцелевшем доме бежавшего коменданта командующий корпусом Борис Августович уже неторопливо цедил трофейное французское вино.

Двери с грохотом распахнулись. В комнату фельдмаршала Саксонского, пропахший порохом, чужой кровью и соленым морем, словно степной вихрь ворвался контр-адмирал Змаевич. Его мундир был перепачкан копотью, но в глазах горел дикий, торжествующий огонь.

— Господин фельдмаршал! — рявкнул Змаевич с порога, криво и устало усмехаясь. — Как будем делить славу от этой победы? Славу от нашей общей победы!

Борис Августович усмехнулся. Всем своим видом он старался показать, что это не столь важно, хотя в глубине души его полководческое тщеславие несколько пострадало. Всё же лавры покорителя Хаджибея он намеревался пожать единолично.

Но Змаевич слишком уж быстро расквитался с турецкой эскадрой. Ещё до того момента, как русская пехота с тяжелыми боями прорвалась на узкие улочки городишки, абордажные команды, которых теперь все чаще называли морской пехотой, уже выбили янычар из прибрежной зоны и взяли под свой контроль порт.

— Боюсь, учитывая известное пристрастие нашего императора к флоту, большая часть лаврового венка достанется вам, — сказал Саксонский, примирительным жестом указывая контр-адмиралу на расшитые шелковые подушки рядом с собой.

— Вот же дикари, турки эти. Даже нормального стола у них нет. А я, признаться, не привык пить вино лежа, словно римский патриций, — проворчал Змаевич, неловко ерзая на подушках и пытаясь принять хоть сколько-нибудь удобное положение, не потревожив саблю.

— А я бы любому столу предпочел мягкие подушки в гареме самого султана! — рассмеялся Саксонский.

Змаевич ответил громоподобным, раскатистым хохотом, выплескивая весь тот адреналин и нервное напряжение, что скопились в нем за время этой кровавой карусели, растянувшейся на целый день.

— Думаю, мы с полным правом можем выпить за день рождения Черноморского флота, господин адмирал! — выждав, пока гость отсмеется, произнес Саксонский. В его голосе скользнула легкая, но искренняя зависть.

— Вы, верно, оговорились. Я всё же пока еще контр-адмирал, — голос Матвея Христофоровича дрогнул. Он с тщательно скрываемой надеждой посмотрел на зятя императора.

— Нет, мой друг, я не оговорился. Сейчас не стану искать в бумагах, допьем бутылку, и я лично покажу вам указ, который передал мне государь. На случай удачного боя… Вы провели блестящую операцию. Наголову разбили турецкую эскадру. И вам надлежит командовать флотом, который, как я понимаю, только за сегодняшний день прирос целыми двумя трофейными фрегатами.

— Ну, смею заметить, они не совсем целые, — как можно спокойнее ответил новоиспеченный адмирал Змаевич, огромным усилием воли заставляя себя не вскочить во весь рост и не заорать от восторга.

— Поврежденные мачты, думаю, почините, чтобы иметь хотя бы возможность дойти до Севастопольской бухты. Там уже должна стоять ремонтная база, а корабелы присланы государем из самого Петербурга. Так что подлатаетесь. Думайте лучше, где теперь команды на новые корабли набирать, — Саксонский поднял свой кубок и со звоном ударил им о кубок в руках Змаевича.

Они выпили, смакуя терпкое вино, и еще немного поговорили. Полководцы на удивление быстро и без споров сговорились о том, как именно должна быть составлена реляция о взятии Хаджибея. Написать следовало так, чтобы государь в Петербурге ясно понял: сухопутные и морские силы действовали в идеальном согласии, и оба командующих — истинные герои.

— Но почивать на лаврах вам нельзя. Отправите кого-нибудь с призами на Севастопольскую верфь, а сами не останавливайтесь. Вам надлежит еще немного поразбойничать на коммуникациях турок. Благо, для вас это занятие вполне родное, — с усмешкой сказал Борис Густавович.

Змаевич, находясь под колоссальным впечатлением от своего производства в полные адмиралы, даже не подумал обидеться на эту шпильку. Впрочем, сказано это было по-доброму. Командующий Черноморским флотом действительно был изрядным авантюристом, в чьей биографии имелись темные пятна, густо пахнущие корсарским ремеслом. Но, по правде говоря, у кого из отцов-основателей русского флота их не было? Тот же генерал-адмирал Крюйс в своей бурной молодости был отъявленным пиратом.

Да и важно ли это?

— С Днем рождения Черноморского флота! — прозвучал тост.

Глава 15

Перекоп

7 августа 1726 года

Ставка Великого визиря уже который день была пропитана удушливой тревогой и нервозностью. Тяжелый шелк шатра не спасал от зноя, а курильницы с благовониями не могли перебить въевшийся в одежды военачальников едкий запах пота, страха и сгоревшего пороха. И даже откровенных отходов жизнедеятельности. Переодеться для того, чтобы предстать в надлежащем виде, не было времени. Совет был созван скоро, командиров выдергивали из шатров, или забирали сразу с позиций.

До всех присутствующих уже дошел смысл того зловещий русского плана, который неверные реализовывали с леденящим кровь упорством, не отнять — смелостью, а порой и хладнокровным, расчетливым безрассудством. Войско таяло и это «таяние» начало ускоряться. Месяц-другой и все…

Великий визирь Ибрагим-паша отчаянно не знал, что ему делать. Вот и собрал всех, в том числе и представителей