Он часто бывал у Бабушки в Зимнем дворце, и я довольно хорошо с ним познакомилась. Он был, как и все русские офицеры старого типа, довольно щеголеват и немного слишком безукоризнен и надушен, чтобы понравиться американке. Как и многие грузины, он был настолько красив – темные глаза, оливковая кожа, – что ему можно было простить его чрезмерную утонченность.

Однако в этот день он был совершенно другим. Пальто было ему мало, штаны велики, а нафабренные, заостренные кончики его усов были все обтрепаны. На голове – изумительнейшая рваная кепка. Я едва не рассмеялась. Это было так по-русски: раз уж он в бегах и переодет, он считал необходимым еще и нанести грим, в котором он выглядел опереточным злодеем. С большим трудом я посмотрела сквозь него и пошла дальше.

Мы с моим другом-большевиком поднялись по широкой лестнице и пошли по коридору. Когда мы уже почти достигли конца, нас догнал запыхавшийся молодой грузин.

– Мадемуазель, – воскликнул он, взяв меня за обе руки, – вы меня не узнали? Я переодет!

Русские никогда не умеют хранить тайны – это одна из черт, которые мне в них особенно нравятся. Хорошие, плохие или нейтральные, их жизни – открытая книга. Но в этот раз я очень пожалела об этом всенародном отсутствии сдержанности. Напрасно я пыталась заставить его замолчать, подмигивая и бросая на него холодные взгляды. Он не мог понять, что со мной не так. Он был одинок, рад видеть подругу и думал только об этом. Он выпаливал всевозможные сногсшибательные сведения:

– Керенский будет здесь к завтрашнему дню с восемью-десятью тысячами казаков. Мы возьмем всех вождей большевиков и повесим их на фонарях!

– Ох, пожалуйста, перестаньте об этом говорить, – сказала я, чувствуя себя ответственной за те серьезные неприятности, в которые он мог влипнуть. Но он неправильно меня понял и принялся успокаивать:

– Ну не волнуйтесь, вас никто не тронет.

Мы не могли отделаться от него, пока он не вывалил все имевшиеся у него правдивые и ложные сведения. Ему и в голову не пришло поинтересоваться политическими взглядами моего спутника.

– Что вы собираетесь предпринять? – спросила я своего приятеля из Смольного, когда мы вновь оказались на улице.

– Арестуем его, – ответил он кратко.

Мы ввязались в долгий спор. Я утверждала, что он не представляет опасности и с ним следует обращаться так же, как с аристократами, которые мирно живут по всему городу. Например, семья великого князя Константина осталась в Мраморном дворце. У них верхний этаж, а все остальное здание занимает отдел труда[236]…

Мы не доспорили, потому что, стоило нам повернуть за угол улицы Гоголя[237] и Исаакиевской площади, с крыш начали стрелять. Человек, который шел перед немецким посольством[238], внезапно упал замертво, пораженный пулей невидимого противника. Матросы-кронштадтцы, стоявшие в карауле у гостиницы «Астория», мчались по улице, чтобы найти злоумышленников, крича «Provocatsia!» В те первые дни людей постоянно убивали стрелки, чтобы спровоцировать беспорядки. Рабочие не хотели беспорядков, и виновных находили без особого труда.

Мы слышали стрельбу примерно в квартале от нас. Юнкера заняли телефонную станцию на Морской, а большевики окружили их. Пули начали летать слишком часто. Мы спрятались во дворе за гостиницей «Англетер» и сквозь щели в заборе наблюдали, как нелепые русские isvoschicks в их ватных кафтанах подстегивали лошадей и быстро очищали площадь, хотя обычно они ползали, как улитки.

Как только стало тише, мы двинулись обратно на улицу Гоголя. На углу мы увидели броневик, который несся на полной скорости. У нас не было времени искать укрытие. Мы оказались прижатыми к закрытой арке с надежно запертыми большими железными воротами. Мы надеялись, что автомобиль поедет дальше, но прямо перед нами он резко остановился, как будто что-то сломалось в моторе. Его пунктом назначения, очевидно, была телефонная станция. Мы не знали, на чьей стороне броневик, пока он не начал извергать огонь, стреляя вдоль по улице и иногда прямо в нашу сторону. Тогда мы поняли, что внутри юнкера. Нас было человек двадцать, из них примерно полдюжины – кронштадтские матросы.

Первой жертвой стал рабочий. Ему раздробило правую ногу, и он беззвучно осел на тротуар, постепенно бледнея и теряя сознание, пока вокруг него разливалась лужа крови. Никто из нас не смел пошевелиться. Мужчина в дорогой шубе монотонно повторял: «Меня тошнит от этой революции!»

Дальнейшие минуты помнятся смутно – мы все были так взволнованы. Но одно меня поразило даже тогда – никто из нас не закричал, хотя семеро человек были убиты. Я помню также двух уличных мальчишек. Один жалобно скулил, когда его подстрелили; другой умер мгновенно, упав к нашим ногам безжизненным комом тряпья; его измученное личико было покрыто его собственной кровью. Я помню старую крестьянку, которая все время крестилась и шептала молитвы…

Безнадежность нашего положения начала доходить до меня, только когда матросы с громким криком бросились прямо под выстрелы. Они смогли добраться до броневика и снова и снова вонзали внутрь штыки. Резкие вопли жертв перекрывали общий шум, а затем вдруг стало тошнотворно тихо. Они вытащили из броневика трех мертвецов, неузнаваемых и сплошь истыканных штыками, и уложили лицом вверх на булыжники.

Спасся только шофер. Он молил о пощаде, а мой спутник из Смольного сказал матросам:

– Ради Бога, отпустите его – давайте не будем убивать их больше, чем необходимо.

Это было очень характерное замечание. Русские ненавидят насилие и убийство. В такой момент англосаксы или почти любой другой народ сходили бы с ума от ярости, потеряв семерых товарищей. Но русские отпустили шофера…

Мы вернулись к спору об адъютанте Керенского, прогуливаясь по Невскому.

– Вот что я сделаю, – сказал он, – я дам ему три дня, чтобы уйти. Если он останется, ему придется сесть в тюрьму!

Думаю, он больше и не вспомнил об этом адъютанте. Через три дня войска Керенского были разбиты, а сам он скрывался переодетым.

Одну из самых забавных историй о переодеваниях, которую я слышала, рассказывали об Авксентьеве, который одно время пользовался огромным влиянием среди крестьян, пока не проголосовал за коалицию на Демократическом совещании. Из-за этого голосования он потерял не только положение и популярность, но и длинную шелковистую бороду, которой особенно гордился. Госпожа Лебедева, дочь князя Кропоткина, остригла ее, помогая ему бежать из Петрограда.

В Москве и некоторых провинциальных городах уличные бои происходили гораздо более ожесточенно, чем в Петрограде. Самой кровавой битвой недели был штурм Владимирского офицерского училища[239]. Защищавшие его офицеры в конце концов вывесили белый флаг, после чего красногвардейцы вышли на улицу из-за своих баррикад. На полпути офицеры открыли огонь, убив несколько революционеров. В последовавшей дикой неразберихе люди ворвались в училище, захватили его и закололи