— то место, где у вас есть пять тысяч тонн угля и фамилия, которая до ужина донесёт. У меня этого места уже не будет в России. У вас оно есть в Янтае. Не выпустите.

— Понятно, Иван Константинович.

— Вот, — отозвался Григорович, и других слов в эту секунду у него для Волкова не нашлось.

Они говорили ещё с полчаса — не о флоте, а о земле. Григорович спросил про батальон, про тройки, про связь, про сапёрную полосу, про Свиридова. Волкова удивило, что Григорович знает это слово и эту фамилию. Объяснение нашлось позже: Якубович в одном из служебных обзоров штаба сухопутному ведомству перечислял по фамилиям; обзор мог пройти в копии в распоряжение представителя Морского ведомства. Спросил про Кондратенко.

— Иван Константинович сегодня где.

— В Харбине, ваше превосходительство. Уезжает третьего мая на Петербург.

— Зайдите к нему вечером. Обязательно. Не от меня — для себя. — Григорович встал; Волков встал тоже. — Я не буду вас провожать. Орлов внизу. Идите.

У двери Волков обернулся. Григорович сказал, не вставая: — Я вам не дам ни моих листов, ни моих расчётов. Я вам дам одно. У вас в кармане под левой ключицей что-то лежит. Я заметил по тому, как у вас сидит сюртук. Это ваше, не моё. Туда, где вы это держите, положите ещё одну строку. Не цифру. Не фамилию. Строку. — И, не дожидаясь ответа: — Идите, капитан.

Орлов внизу не задал вопросов, привёз обратно на Управленческую и передал тонкий конверт с обратным билетом — литер К., вагон второго класса, поезд номер девять со станции Харбин в восемь часов утра двадцать девятого. Отдал, козырнул, удалился к своим бумагам. Дверь комендантской прикрыл без стука — тоже флотски, как Анна Игнатьевна по-госпитальному.

До вечера Волков шёл по Харбину пешком. Шёл сначала по Большому проспекту, потом, не доходя до моста, свернул в сторону, узнал улицу: Конная, дом семнадцать, Кондратенко стоял там с двадцать пятого по сведениям, переданным Огневым через харбинскую интендантскую сеть Аввакумова. Дойти было несложно. На Конной в семнадцатом доме первый этаж занимала аптекарская лавка с китайской вывеской рядом с русской; второй — частная квартира. Дверь подъезда обычная, не штабная. На лестнице пахло сапожным гуталином. На двери второго этажа медная табличка не Кондратенко, а домовладельца, имя стёрто.

Волков постоял у двери секунду. Не позвонил. Спустился обратно. На улице снова было серо. Над Конной шло низкое небо, но без дождя; пахло углём и слегка — сиренью из чьего-то двора, ранней северной харбинской сиренью, которую Волков помнил по даче своей бабушки на Карельском перешейке весной восемьдесят четвёртого года, когда в той другой жизни он был студент-первокурсник и ничего не знал ни про Манчжурию, ни про бабушкину сирень, ни про того, кому он сегодня не позвонил в дверь.

«Не сегодня», — отметил для себя.

К Кондратенко он пойдёт, но не сегодня — на следующее утро, по дороге к вокзалу: после короткой записки на бумаге, которую передаст через Орлова. Сегодня нужно было сделать другое.

Гостиничный номер, в котором Орлов забронировал ему койку, был маленький, чистый, на втором этаже частной гостиницы у вокзала: стол, стул, кровать, умывальник, один газовый рожок. Окно во двор, во двор стучало конское копыто — кто-то перековывал. На окне не штора, а плотная серая бумага.

Волков сел к столу, достал из-под левой ключицы жестянку, положил на угол стола. Пять листов остались на месте; жестянка осталась лежать. Лист — личный, не штабной — был в Янтае, в тонкой папке без надписи под журналом батальона. Восьмой строки на нём не было.

Из вокзального буфета он принёс лист серой почтовой бумаги — два листа, на копейку, попросил при сдаче чая (чая не было, был кипяток без денег). На верхнем написал короткую служебную записку Орлову — для передачи Кондратенко: «Иван Константинович в Харбине. Прошу принять короткий доклад в любое удобное время до двух часов пополудни 28 апреля. С уважением, капитан Волков.» На нижнем не написал ничего ни сверху, ни сбоку, ни по середине. Провёл по нему ладонью, сдвинул к локтю, подумал секунду. Вынул карандаш и написал не в столбик, как у себя в Янтае, а просто на пустом поле, в одну строку:

«8) фамилия. — должна быть.»

Прочитал. Сложил лист пополам, сложил ещё раз, сунул в правый карман сюртука — не под левую ключицу, не к жестянке. В правый. До возвращения в Янтай эта строка была только черновиком в правом кармане. Перенесёт.

Иконка под левой ключицей молчала. Это было правильно. Здесь не Янтай и не плац. Здесь Харбин и фамилия, которой нет.

Спалось снова плохо. В четыре часа утра двадцать восьмого Волков проснулся от того, что в коридоре гостиницы прошёл кто-то с тяжёлым шагом и остановился у двери — не у его двери, у соседней, — и постучал. За дверью соседнего номера откликнулся женский голос, заспанный, негромкий: «Сейчас». Потом шаги, скрип кровати, шорох одевания. Потом дверь открылась, и тяжёлый шаг с женским ушли вниз по лестнице вместе.

Волков лежал в темноте на спине. «Не Берсенева.» — Ему стало тихо неприятно, что эта мысль вообще пришла; и ещё неприятнее, что он её отметил. В Лаояне в шатре в углу — четвёртая нота. В Харбине в гостиничном номере у вокзала — никакой. Это, наверное, и было правильнее всего из того, что с ним происходило в эти двое суток.

Он встал, оделся, сложил жестянку обратно. Шашку убрал в сторону. Сел к столу. Ждал шести часов.

В шесть с минутой по харбинскому он уже был на вокзале. В шесть тридцать он был у Кондратенко на Конной. Кондратенко его не ждал. Принял.

Они сидели в маленькой комнате в первом этаже, не в той, на второй этаж Кондратенко не повёл. Пахло табаком и валерьянкой. Кондратенко был в халате без знаков отличия, седина выше ушей шире, чем в марте; кашель в платке короткий, не громкий. Пенсне он то снимал, то надевал — реже, чем в Артуре, но так же.

— Капитан. В Янтае, — Кондратенко не спрашивал, а констатировал.

— В исходном. Под Кудяйцзы. Без работы пока.

— Здесь надолго, — добавил Кондратенко тем же ровным голосом, чтобы не пришлось спрашивать «когда обратно».

— Поезд в восемь утра, — Волков взглянул на часы, — то есть сегодня, двадцать девятого, — поправил он, и ощутил, как