улететь с током крови, и пациент мог бы погибнуть от тромбоэмболии легочных артерий. Риск запредельный, и такого пациента нельзя транспортировать. Любая кочка – и боец умирает в машине, не доехав до госпиталя. Вот потому некоторые военные хирурги отваживаются сами выезжать к передовой. Только так можно спасти раненого в сердце.

Решения во время операции принимаются почти рефлекторно, на основе широкого опыта. К тому же врачи действуют так филигранно, что это просто завораживает. Их движения – это не просто отточенные действия. Нет, хирурги Погосов и Кучиц при этом подстраиваются под ритм бьющегося сердца! Сердце дирижирует их действиями. Шипцы, магнит и… вот он, осколок!

– Выскочил! Он на магните! – переговариваются между собой врачи, добившиеся сложнейшего результата. – Да, затягивай, Сережа!

Темный осколочек, всего каких-то 5 миллиметров. 5 миллиметров между жизнью и смертью. Благодаря этой экстренной операции у бойца теперь впереди долгая жизнь.

– Военно-полевая хирургия – это экстремальная хирургия, это хирургия отчаяния, – говорит мне Сергей Сергеевич. – Это то, что называют медицинским спецназом. Мы должны прилагать все мыслимые и немыслимые, иногда за гранью понимания усилия для спасения наших раненых пациентов.

Настоящий хирург не может быть равнодушен к пациенту. Я узнаю это от своей любимой Мариты, которая сама врач, и мы вместе пишем этот репортаж для телевидения.

– Оперируя, – говорит она. – Врач испытывает к человеку живые чувства, хоть этого и не показывает. Можно сказать, становится ангелом-хранителем воина, оберегая его жизнь все то время, когда боец находится на грани.

– То, чего не было у нас ни в Первую, ни во Вторую мировую войну, – добавляет Николай Погосов. – Сегодня мы можем очень тяжелых пациентов вывозить почти с самой передовой и уже на всех этапах эвакуации оказывать высококвалифицированную помощь.

Хирургия войны пишется кровью наших бойцов, и врачи также по-своему воюют за Родину. Парадокс, но с каждой войной совершенствуя медицинскую науку и спасая все больше и больше жизней.

А зачастую важнее не просто спасти жизнь бойца, а сделать это так, чтобы он смог жить полноценно и счастливо. Например, наш военный подорвался на мине и был крайне тяжело ранен. Оторвало стопу, а крупными осколками изрешетило его бедра, колени, повредило артерию. И в то мгновение судьба человека повисла на волоске. Нужно было «перейти Рубикон», но ценнее всего было то, КАК его перейти. Тут важно каждое движение.

Сначала сам раненый, находящийся в состоянии травматического шока, и его товарищи быстро и правильно накладывают турникет, останавливая кровопотерю, тем самым спасая бойцу жизнь, но пока не ее качество. А затем уже подоспевшие военные фельдшеры из эвакогруппы, оценив уровень ранения артерии, перенакладывают турникет на верхнюю треть голени, чем избегают для парня ампутацию ноги по колено. Всего лишь на другую треть и это меняет все! В итоге грамотные действия людей на «передке» позволят раненому уже через полгода бегать на протезе и даже играть в футбол!

– Бывают, конечно, и комичные случаи, – рассказывает Сергей Кучиц. – На днях к нам поступил пленный оппонент с осколочными ранениями мягких тканей конечностей. При рентгенографии органов грудной клетки у него в правом легком была обнаружена… швейная игла! Несчастный поведал врачам, что был насильно мобилизован и не хотел идти в бой, поэтому, по совету «опытных товарищей» пару недель назад засунул себе в грудь иголку, чтобы его комиссовали. Однако командование ВСУ слушать его не захотело и все равно отправило на штурм, где его, раненого, и подобрали наши ребята. И не важно, что он враг. Мы, военные медики, оказываем помощь всем нуждающимся. Это наше кредо, и это не обсуждается. Таков путь…

Причем у хороших военных хирургов и слово является лекарством. Боевое ранение бойца должно восприниматься врачом не просто как хирургическая, но и как психическая травма. И все это при взаимодействии с личностными характеристиками человека.

– В передовые медицинские группы пациенты часто поступают сразу с «передка» и редко задерживаются дольше нескольких часов, – объясняет Сергей Кучиц. – Но все же в работе с ранеными мы стараемся применять основные принципы ранней психокоррекции. Это и организация безопасного и элементарного комфорта для отдыха и гигиены раненых, и обезболивание, и само лечение, обеспечение едой и питьем, чистой одеждой, вниманием персонала. Все это позволяет значительно снизить влияние боевых стрессоров.

Если расшифровать на обывательский язык: общаться с больным в больнице нужно доброжелательно, не бояться обсуждать с ним его травму, при этом включать логичные аргументы и разъяснять сложные вещи простым языком. И все, в большинстве случаев это ведет к тому, что психическое равновесие пациентов восстанавливается.

– Мы не психологи, – оговаривается врач. – Но надеемся, что наша работа повысит эффективность дальнейшей медицинской и социально-психологической реабилитации участников боевых действий.

Ах, если бы вы знали, как непроста эта послевоенная реабилитация фронтовиков!.. Хотя ведь уже многие российские семьи с этим столкнулись… Об этом еще напишут книги, сделают множество исследований и вскоре, уверен, снимут хорошие драматические фильмы. Снимут, но не сегодня. После нашей победы. Поклон врачам, которые уже сейчас работают с нашими бойцами. И работают с умом и любовью. Потому что любить – это когда сердце за каждого из пациентов болит, а не просто «зашил и выписал»…

Боятся ли военные медики? Да. Что такое страх для них? Я прямо задал этот вопрос моему знакомому Сане Падре, тому самому батальонному медику, чью проблему я озвучил на встрече Владимиру Путину. На тот момент Падре, вытащивший с того света 70 человек и получивший четыре контузии, как и множество других бойцов его воинской части, не могли получить статус участника боевых действий. Президент, который, как я имел возможность наблюдать в разных ситуациях, вообще всегда очень близко к сердцу принимающий проблемы бойцов, тогда сразу признал несправедливость и в итоге исправил ситуацию не только для медика, но и для всех остальных его сослуживцев. Падре, кстати, за свои подвиги потом еще и орден Мужества получил. И было за что. Поэтому я и обратился с этим вопросом к нему как человеку опытному. В чем страх бойца эвакуационной группы?

– Это не боязнь погибнуть, – рассуждал Падре уставшим голосом, ведь шло наше наступление на Харьковскую область, и он почти не спал, слишком много раненых, поток «трехсотых» без перерыва, какой тут отдых. – Это боязнь погибнуть бездумно, без пользы, непонятно за что, непонятно как и непонятно по чьей ошибке. Ведь любая смерть – это чья-то ошибка. Когда идешь за раненым, ты понимаешь, что это, блин, мужик с большой буквы, и потому, какой бы страх ни был, ты уверен, что это тот человек, который достоин жить.

И