к девушке с длинными русыми волосами, удивительно похожей на Иру, прикоснулся к её шее и чуть не взвыл.

Она не дышала, длинное голубое платье испачкано, на коже ссадины и порезы.

Принялся тормошить её, делать ей искусственное дыхание. Пытался вызвать скорую, но руки не слушались, продолжали хлопать Ирку по щекам и пытались разбудить.

И в тот же момент Давид понял, что это не Ира.

Нет.

Ладно волосы.

Но нет пирсинга в брови и носу.

Нет едва заметной складочки у губ от постоянной улыбки. И нет разноцветного лака на ногтях.

Да и пахла девушка совсем неправильно. Вернее, никак.

А Ира пахла ванилью и летом, теплом и счастьем.

Рядом с ней хотелось быть счастливым.

Или это потому что она умерла?

И страх пополз по позвоночнику. Не успел, как он мог допустить, чтобы она погибла?

И тут появилась ещё одна девушка. С длинными чёрными волосами и яркими синими глазами, в тёмной одежде. В руках у неё сверкал нож. Она улыбнулась какой-то дикой улыбкой, ещё шире, чем у черноты, склонила голову набок и захихикала:

— Мы не приглашали тебя. Зря ты явилась!

Она набросилась на Давида, тыкала в него лезвием, пытаясь выколоть ему глаза, и громко смеялась.

— Я здесь! Успокойся! — свистящий шёпот разбудил Давида. Он открыл глаза. Ира сидела на нём сверху, придавливая к полу, и шипела на него как дикая кошка. — Батю разбудишь! Ты стонал во сне. Я хотела тебя успокоить. А ты мне в глаз дал!

Она повернулась левым боком, чтобы продемонстрировать покрасневшую скулу.

— Прости, — простонал Давид, с ужасом понимая, что кошмар отступил. Но начался новый. От близости Иркиных мягких губ и бёдер у него перехватило дыхание, а волосы встали дыбом.

Синицына сидела на нём! Прямо на нём! На бёдрах, и прижималась так тесно, что единственной мыслью в голове осталось перебраться на диван — там удобнее.

Давид дрогнувшей рукой поправил слетевшую с синицынского плеча лямочку, сглотнул.

«Зря ты явилась!» — проскрежетал монстр прямо у него в голове.

И разум мигом начал искать точки стабильности. И Ира в их число точно не входила.

Умыться, одеться, расчесаться, можно книги расставить ровно и карандаши сложить.

Насрать, что два часа ночи. Если организм просит — надо делать!

— Слезь с меня, — приказал Давид. Выполз из одеяла и отправился в ванную. Спина у него была мокрой от пота.

ГЛАВА 24. Из жалости?

Ирина Синицына

Жить в одной квартире с Хворем всё равно что стать хозяйкой огнедышащего дракона. Вот только этот дракон сжигал нравоучениями и занудством.

Сначала это чудовище пыталось меня вытолкать на пары, а само остаться дома в одиночестве, переваривать и множить свои негативные мысли и обиды.

Ясное дело, я воспротивилась, загребла его смотреть сериал про магическую академию с кучей похабных шуточек и мороженым. Через пару часов к нам присоединился отец, который ржал громче меня над сомнительными афоризмами на тему сортира.

И Давид немного оттаял, даже один раз усмехнулся, хотя по большей части хмурился и кривился.

Чувство юмора при рождении ему не выдали, а выучиться ему Хворь не пожелал.

Во вторую ночь он устроился спать на полу, стащив своё одеяло. Окуклился на манер гусеницы в коконе и пробурчал:

— Спасибо, это ненадолго. А насчёт денег — я отдам за еду.

Я свесилась с дивана и потянула недобабочку к себе за край одеяла:

— Не беспокойся. Ты же готовишь. Вот и сочлись. Хочешь на диван? Здесь всем места хватит.

— Не-не, мне на полу нормально.

— Ты такой скромняга. Не боись, я тебя не съем.

— Ира, я, между прочим, парень, — появились глаза и рот из-под одеяла. Глаза укоризненные, рот недовольный. Обиженный.

— Да что ты?! А я и не заметила. Спи, парень, — я отвернулась к стене и зарылась в телефон. Правда, через пять минут встала и принесла Давиду простынку и плед. Не валяться же ему на голом полу. Одеяло испачкает.

Приняла скорбное «Спасибо» и с чистой совестью пнула неугомонное чудовище, поселившееся в моём доме.

За третью ночь он все фотки мои над диваном рассортировал по размеру и переколол по ровной линии. И даже возмутился, что среди них нет его портрета.

Стоило утром задержаться в ванной, тут же приходил ныть под дверь. Ведь у Давида водные процедуры строго с семи до семи пятнадцати. Минутой позже, минутой раньше — истерика.

А что за мамашка появлялась на его месте, если не помыть посуду! Даже батя испугался.

Короче, жили весело, мирно, но не без выгибонов.

Ещё сутки прошли в неге и на расслабоне.

А потом Давид разбудил меня уже полностью одетый в свои вещи с фразой:

— Мы опаздываем в институт.

Что?

Почему его депрессия так быстро закончилась? Верните обратно, я хочу ещё денёк провести в его обществе!

Смотрелся Хворь, конечно, феерично! Красные щёки — он их отмывал с удвоенным остервенением, — мятая грязная одежда, которую надо стирать с отбеливателем, а не банальным «Тайдом», и лютая злость в глазах.

Как я ни сопротивлялась, Давид всё-таки затащил меня на пары. Появились мы, само собой, с опозданием (я по-другому просто не успеваю собраться), произведя в группе фурор и улюлюканье. Особенно громко свистел Карпов.

Стас подлетел ко мне в перерыве и поинтересовался, взлохматив свою белобрысую голову:

— Вы что, реально пара?

— Не-не, — поспешил отбрехаться Давид, у которого прямо на лбу, то есть на щеках было написано, что кто-то его знатно поимел. И я не смогла промолчать:

— Мы просто спим вместе.

Взрыв сверхновой не вызвал бы больше ажиотажа, чем я своей фразой. На секунду стало тихо, а потом аудитория взорвалась вопросами. Нас, оказывается, слушали все.

В основном:

— Как ты его соблазнила? Хворь и с девушкой — это эпик фейл!

— Кто сверху?

— Брекеты не мешают?

— Он с линейкой или с расчёской спит? — Тут я поперхнулась.

— А он точно знает, что делать в кровати? — это уточнение от Стаса.

Я рассмеялась, потому что, скорее всего, знает, но мне точно не продемонстрирует.

С его-то армией тараканов наши отношения непременно застопорятся на какой-нибудь дебильной ерунде, которую Давид умножит в третью степень и воспримет нереальной для преодоления.

Короче, вся группа в дружном офиге пораскрывала рты.

В том числе и сам Давид.

А я что?

Разве я неправду сказала?