О необходимости бдительности, но и о недопустимости перегибов.

— Мы должны бить по врагам, но не терять при этом честных людей. Партия — не карательный орган.

Несколько человек кивнули. Большинство — молчали.

Потом — Каганович. Этот был жёстче, поддерживал Ежова.

— Враг коварен! Враг маскируется! Мы не имеем права расслабляться!

Аплодисменты — ещё громче.

Сергей молчал, ждал своей очереди.

На второй день Пленума — его выступление.

Сергей говорил долго — почти два часа. О врагах и о бдительности, как положено. Но и о другом.

— Товарищи, мы ведём борьбу с троцкистскими вредителями. Это правильно, это необходимо. Но в этой борьбе мы не должны терять голову.

Зал притих. Это было неожиданно.

— Что мы видим на практике? Аресты по доносам, без проверки. Обвинения без доказательств. Признания, выбитые под давлением. Это — не борьба с врагами. Это — произвол.

Ежов в зале побледнел.

— Я требую, — продолжал Сергей, — чтобы каждый арест был обоснован. Не признаниями — фактами. Не доносами — уликами. Враги есть — но не каждый обвиняемый враг.

Он сделал паузу, обвёл зал взглядом.

— Мы расстреляли Пятакова — заместителя наркома тяжёлой промышленности. Кто его заменит? Кто построит танки и самолёты? Врагов нужно уничтожать — но специалистов беречь.

Молотов в президиуме чуть наклонил голову — едва заметно, но Сергей увидел. Каганович стиснул карандаш.

— Я даю указание НКВД: аресты руководителей и специалистов — только с санкции ЦК. Без санкции — не трогать. Это понятно?

— Понятно! — откликнулся зал. Не очень уверенно, но откликнулся.

— Вот и хорошо. Продолжайте работу, товарищи. Бейте врагов — но не теряйте друзей.

Он сел. Аплодисменты — жидкие, растерянные. Зал не понимал, что произошло. Сталин — защищает от НКВД? Сталин — требует доказательств?

Ежов смотрел на него из зала. В глазах — уже не страх. Чистая, холодная ненависть.

После заседания — разговор с Молотовым.

— Смелое выступление, Коба.

— Необходимое.

— Ежов не простит.

— Знаю.

Молотов помолчал.

— Ты понимаешь, что делаешь? Ты идёшь против течения. Большинство Политбюро — за Ежова.

— Большинство — боится. Это не то же самое, что «за».

— Боятся — значит, не поддержат тебя, если что.

— Знаю, — повторил Сергей. — Но что ты предлагаешь? Молчать, пока Ежов пересажает всех?

— Нет. Но… осторожнее, Коба. Не лезь на рожон.

— Я осторожен. Но есть границы, которые нельзя переходить.

Молотов снял очки, протёр привычным жестом.

— Я с тобой. Ты знаешь. Но… будь осторожен.

Он повернулся и пошёл к выходу. Шаги гулко отдавались в пустеющем зале.

Осторожен. Легко сказать. А как быть осторожным, когда каждый день — аресты? Когда каждую ночь — расстрелы?

Он делал что мог. Но этого было мало. Слишком мало.

Пятнадцатого февраля — третий день Пленума.

Серго выступал после обеда. Говорил о промышленности, о планах, о проблемах. Голос — ровный, но усталый. Слова — правильные, но пустые.

Сергей слушал и видел: Серго держится из последних сил. Маска на лице, броня — но за ней пустота.

После выступления — перерыв. Сергей нашёл Серго в коридоре.

— Как ты?

— Нормально.

— Неправда.

Серго посмотрел на него — измученным, потухшим взглядом.

— Какая разница, Коба? Всё равно ничего не изменить.

— Изменить можно. Ты слышал моё выступление?

— Слышал. Красивые слова. А что на практике?

— На практике — я остановил аресты по твоему наркомату. На практике — освободил твоих людей. На практике — требую санкции ЦК на каждый арест руководителей.

Серго усмехнулся.

— И надолго этого хватит? Неделя? Месяц? А потом — всё вернётся.

— Не вернётся. Я не дам.

— Ты? — Серго покачал головой. — Ты один, Коба. Против системы. Это безнадёжно.

— Я не один. Молотов со мной. И ты — со мной. Или нет?

Пауза.

— Я устал, Коба. Смертельно устал.

— Знаю. Но ещё не время отдыхать. Страна нужна — твои заводы, твои люди. Без тебя — не справимся.

— Справитесь. Всегда находится кто-то на замену.

— Нет. Не всегда. Ты — незаменим.

Серго смотрел на него долго. Потом — чуть кивнул.

— Ладно. Ещё немного. Ради тебя.

— Ради страны.

— Ради страны, — повторил Серго без выражения.

Он ушёл. Сергей смотрел ему вслед.

Ещё немного. Ещё немного времени. Ещё немного сил.

Хватит ли?

Шестнадцатого февраля — последний день Пленума.

Резолюция: усилить борьбу с врагами, но не допускать перегибов. Компромисс — как всегда. Ежов получил карт-бланш на репрессии, но с оговорками. Санкции ЦК на аресты руководителей — осталось.

Серго жив. Санкции на аресты — закреплены. Этого пока достаточно.

После закрытия Пленума Сергей вернулся на дачу. Устал — смертельно. Три дня заседаний, споров, маневров. Каждое слово — на вес золота. Каждый жест — под прицелом.

Он лёг, но сон не приходил — мысли не отпускали.

В голове крутились мысли. Серго. Ежов. Пленум. Что дальше?

В истории — Серго застрелился восемнадцатого февраля. Через два дня. Не выдержал давления, страха, безнадёжности.

Здесь — пока жив. Пока держится.

Но хватит ли сил?

Сергей не знал. Но решил: завтра — к Серго. Лично. Поговорить, поддержать. Не оставлять одного.

Он уснул под утро — тяжёлым, мутным сном.

Семнадцатого февраля — визит к Серго.

Сергей приехал без предупреждения. Квартира Орджоникидзе в Кремле — просторная, светлая. Но сейчас — как будто тёмная. Шторы задёрнуты, свет не горит.

Зинаида Гавриловна, жена Серго, встретила в прихожей. Бледная, с красными глазами.

— Товарищ Сталин… Серго плохо.

— Где он?

— В кабинете. Не выходит со вчерашнего вечера.

Сергей прошёл через квартиру, открыл дверь кабинета.

Серго сидел за столом — неподвижный, как статуя. Перед ним — пистолет. Наградной, именной.

Сергей замер.

— Серго…

Орджоникидзе поднял глаза. Взгляд — пустой, мёртвый.

— Уходи, Коба.

— Нет.

Сергей шагнул в комнату, закрыл за собой дверь.

— Положи оружие.

— Зачем? Всё кончено.

— Ничего не кончено.

Он подошёл ближе, сел в кресло напротив.

— Серго, посмотри на меня.

Орджоникидзе не двигался.

— Посмотри на меня!

Серго поднял голову. В глазах — слёзы.

— Я не могу больше, Коба. Не могу смотреть, как уничтожают моих людей. Не могу ждать, когда придут за мной. Не могу…

— Можешь. Ты сильнее, чем думаешь.

— Нет. Я сломан. Система сломала меня.

Сергей наклонился вперёд.

— Слушай меня, Серго.