Марк присоединился к объединению. Окончательный разрыв произошел только в конце года, когда подготовка к третьей выставке шла полным ходом. На многодневном совещании разгорелся спор о критериях отбора картин. Марианна Веревкина произнесла пламенную речь о том, что свобода искусства, поиск новых путей должны быть превыше всего; работа не должна быть отвергнута из-за того, что жюри не понимает ее содержания. Камнем преткновения стала «Композиция V» Кандинского, над которой он работал все лето, обсуждая с Эллой множество деталей, вплоть до вопроса, как нужно держать кисть. «Композиция V» должна была стать одной из двух картин, которые он мог представить без предварительного рассмотрения. Однако Кандинский превысил разрешенный размер картины в четыре квадратных метра, и потому вопрос о ее экспонировании решало жюри выставки. Его «Композиция II» предыдущего года тоже превышала разрешенный размер, а значит, в данном случае жюри проявляло отсутствие художественного понимания, по мнению будущих «Синих всадников».

После ожесточенных споров Василий Кандинский, Франц Марк и Габриэле Мюнтер объявили о своем выходе из Объединения. Явленский и Веревкина, которая так увлеклась процессом, что только угроза Кандинского дать ей пощечину не дала ей вцепиться в горло одного из членов объединения, вышли из него только в ноябре 1912 из солидарности со своими бывшими учениками Эрбсле и Канольдтом, испытывавшими финансовые трудности.

Вечером 2 декабря 1911 года Веревкина разочарованно подвела итоги: «Итак, господа, теперь мы теряем достойнейших членов, а также замечательную картину, так мы вообще скоро все проспим»[320]. После этого она поспешила на Айнмиллерштрассе.

Габриэле Мюнтер, Мария Марк, Бернхард Келер, Томас фон Хартманн, Генрих Кампендонк и Франц Марк (сидит) на балконе дома на Айнмиллерштрассе, 36

Синий цвет

Никто кроме Кандинского не считал, что я имела право голоса. Все видели во мне только рисующую даму, одну из дюжины.

Габриэле Мюнтер

В галерее Таннхаузера 18 декабря 1911 года одновременно открылись две выставки: третья выставка «Нового объединения художников Мюнхена» – того, что от него осталось, и первая выставка редакции журнала «Синий всадник».

Этому предшествовало лето, когда чувствовалось огромное напряжение: Марк сообщил в конфиденциальном письме Августу Маке, что они с Кандинским предвидят ужасающие разногласия на следующем заседании жюри и что это может привести к расколу. Итогом этого стало то, что Марк и Кандинский самостоятельно связались с рядом галеристов. В ноябре Марк объявил: «Во второй половине декабря в галерее Таннхаузера у нас будет собственный зал рядом с Объединением, там мы можем выставлять все, что захотим. Так что вперед, и отнеситесь к этому серьезно»[321]. И никакого жюри, которое могло бы указывать, что им вешать на стены. Список художников, которых Марк предложил пригласить к участию в выставке, включал почти всех, кто в результате показал свои работы у Таннхаузера.

Элла была посвящена в эти планы и в тот же скандальный вечер написала Альфреду Кубину письмо с просьбой заявить о ее выходе из объединения, чтобы сделать последствия их ухода более «помпезными»: «Очень вероятно, что очень скоро мы устроим нашу собственную выставку (у Таннхаузера!)»[322]. Ей удалось в короткие сроки убедить иностранных художников, таких как Робер Делоне и Анри Руссо[323], принять участие в выставке. Именно из-за интернационального состава участников весной разгорелся спор с консервативными силами НОХМ, которые хотели провести сугубо национальное мероприятие якобы из финансовых соображений.

В галерее Таннхаузера, на первой выставке «Синего всадника», собрались почти все бывшие коллеги по НОХМ. На стенах, обтянутых черной материей, также были представлены несколько работ Арнольда Шенберга и Августа Маке. Реакция публики, как и прежде, была негативна. В прессе выставку упоминула только газета Augsburger Postzeitung, где можно было прочитать следующее: «вопиющая чушь» и «цветное безумное пачканье холстов». Однажды вечером Элла стала свидетелем того, как пожилой господин прокомментировал увиденное: «Хлам! Фальшивка! Неудивительно, что газеты не хотят ничего писать». Она написала об этом Францу и Марии Марк, добавив: «Было бы смешно, если бы не было удивительно, насколько массово проявляется тупость»[324].

Элла, чье творчество было представлено шестью картинами, получила положительный отзыв от своего брата, который посетил выставку в Кельне: во всем этом диком беспорядке она была единственной, у кого был собственный почерк, в то время как остальные старались следовать за Кандинским. За время выставки в Мюнхене было продано всего восемь картин. Пять из них приобрел меценат Бернхард Келер, остальные работы художники выкупили друг у друга.

Корни раскола в НОХМ и, как следствие, появление «Синего всадника» на самом деле восходили к еще более раннему периоду, к началу лета 1911 года. Первые месяцы года выдались непростыми для Эллы и Василия. Он страдал от отсутствия признания со стороны критиков и зрителей, а она – от ощущения, что ее рвение к работе ослабло, хотя в тот период она писала много натюрмортов. Она снова и снова расставляла предметы, статуэтки Мадонн, цветы и подстекольные картины, чтобы создать новые сцены, но все у нее получалось медленно, не хватало терпения. Рисунок не должен занимать у нее больше времени, чем фотографирование на ее камеру Kodak Bull's eye. Картина может занять чуть больше времени, но не целую вечность.

Ей омрачало настроение то, что Фанни Денглер теперь работала у них горничной. Прежде она прислуживала чете Кандинских и видела в Элле причину расставания супругов. Она не могла смириться с морально сомнительным статусом отношений Эллы и Василия и ясно давала им это почувствовать. Ради «господина доктора» она была готова на все, удовлетворение его потребностей было для Фанни превыше всего, как она заявила, устраиваясь к ним на работу. В будущем Элла сочтет Фанни одной из причин отчуждения, начавшегося между ней и Василием, потому что своим открытым неприятием она внесла в дом негативную атмосферу. Даже когда Анна и Элла уже давно приятельствовали и регулярно встречались за чаем или ужином, Фанни открыто демонстрировала, на чьей она стороне. Сам Василий не помогал, скорее наоборот. В ноябре 1912 года он из Москвы предостерег Эллу: «Будь с ней мила, ты знаешь, я ценю ее как лучшего друга и хотел бы, чтобы у нас она хорошо себя чувствовала»[325].

Записи в дневнике и переписка показывают, что и Василий, и Элла нуждались в паузе. В конце мая она написала, что их жизнь настолько перегружена организационными вопросами, связанными с выставками и распрями внутри «Нового объединения художников Мюнхена», что они почти не способны проявлять себя