Позвонят раз в месяц, услышат «абонент не доступен», и успокоятся. А здесь… здесь я-молодой где-то бегает, живой, здоровый, с двумя ногами, готовится к армии. Интересно, а если я встречусь с самим собой в больничном коридоре и пожму себе-молодому руку? Вселенная схлопнется или просто предохранители выбьет?

Врач ушел, оставив шлейф запаха табака и лекарств. Я снова остался наедине с потолком и Кузьмичом, который уже начал рассказывать третьему соседу, молчаливому парню с перевязанным ухом, историю про то, как он в сорок пятом брал Берлин. Судя по деталям, брал он его в одиночку, вооруженный одной саперной лопаткой. И флягой спирта.

Вечер опускался на Куйбышев синей вуалью. За окном зажглись фонари — те самые, с желтым, теплым светом ламп накаливания, которые так уютно освещали лужи на асфальте. В коридоре загремела тележка с ужином.

— Ужин! Есть тут живые и голодные? — донесся из коридора зычный голос раздатчицы.

Я с трудом сел на кровати, чувствуя, как мир слегка покачивается, словно палуба корабля. Мозг бултыхнулся в черепе. Странное чувство — быть запертым в собственном прошлом и не иметь возможности даже выйти в коридор.

В палату вплыла раздатчица — в белом халате поверх цветастого платья, с половником наперевес, как с маршальским жезлом.

— Новенький? — она строго посмотрела на меня. — Тебе только кефир положен. Держи кружку.

Я пил из казенной кружки с отбитой эмалью. Кефир был густой, прохладный, кислый. Вкусный. Я пил его мелкими глотками, наслаждаясь вкусом, и думал, что в этой ситуации есть и плюс. Например, я пил настоящий советский кефир, который наверняка налили из стеклянной бутылки с зеленой крышечкой из фольги.

— Давай спать, что ли, — зевнул Кузьмич. — Завтра обход будет, профессор придет. Говорят, очень головастый мужик. Светило куйбышевской медицины. Может, и тебе мозги вправит.

Я лег, осторожно укладывая гудящую голову на жесткую подушку. Внутренний вольтметр показал падение напряжения.

Ситуация была патовая. Но электрик знает: если нет напряжения на одной линии, запитай инструмент от другой. Или кидай «перемычку». Я отлежусь, наем морду на казенных харчах, пусть и скудных, дождусь, пока ноги перестанут дрожать. А потом найду способ свалить. Окон много, главное, чтобы не выше первого этажа. Только подгадать момент, когда там никого не будет.

Я провалился в сон — который выключил мое сознание сразу, как рубильник.

***

Неделя в советской больнице — это вам не курорт в Анталье и даже не санаторий «Волжский утес». Это, доложу я вам, особое испытание на прочность изоляции нервной системы. Время здесь не шло, оно ползло, как улитка по наждачной бумаге, оставляя за собой липкий след из тоски, запаха хлорки и переваренной капусты. Голова моя, слава богу, перестала напоминать трансформаторную будку, в которую ударила молния, и теперь гудела ровно, почти привычно, как старый холодильник «ЗиЛ».

Скука.

Вот что было самым страшным врагом. Телевизора в палате, естественно, не было, смартфоны еще не изобрели, а читать мне запретили злые медики. Поэтому с шести утра до девяти вечера я слушал радиоточку с программой «Маяк». Из его передач я узнал доподлинно даже то, сколько центнеров с гектара планируют собрать в колхозе «Путь Ильича» и кто победил в соцсоревновании в цеху координатно-расточных станков. Соседи по палате тоже были изучены мною вдоль и поперек. Кузьмич со своими байками про взятие Берлина уже начал повторяться, путаясь в показаниях: то он брал Рейхстаг с ППШ, то с трофейным «Вальтером», а вчера вообще заявил, что лично расстрелял толстого Бормана, когда тот пытался выбраться из горящего Берлина. Второй сосед, молчун с защемлением какого-то нерва в пояснице, только кряхтел.

Пресловутый профессор ничем помочь в деле с восстановлением моей памяти, конечно же не смог, но он сказал, что «Москва не сразу строилась», и медицинская наука еще не испробовала на мне всей своей мощи.

— К тебе пришли, «потеряшка», — голос медсестры прозвучал как гром среди ясного неба. Людочка заглянула в палату, и вид у неё был встревоженный, словно она обнаружила утечку фазы на корпус кровати. — Из милиции. Следователь.

Ну вот, началось.

Сердце, старый мотор, пропустило такт, а потом застучало с удвоенной силой, отдаваясь в висках глухой пульсацией. Я знал, что они придут. Не могли не прийти. Мужик с разбитой головой, без документов, с амнезией — пройти мимо этого советская милиция не могла. Я поглубже натянул одеяло и приготовился.

В палату вошел мужчина.

Лет тридцати пяти, не больше. Форма сидела на нем хорошо, видно было, что носить ее он умеет и любит. Фуражку мужчина держал в руках, крутя её за козырек. Лицо у него было усталое, серое, с глубокими тенями под глазами — печать хронического недосыпа и бесконечных дежурств. Но взгляд цепкий, колючий. Такой взгляд я видел у старых мастеров в цехе, которые могли с трех метров определить, где халтура в срощенном из кусков кабеле.

— Здравствуйте — произнес он без особого энтузиазма, окидывая взглядом палату. Кузьмич тут же подобрался, вытянул шею, как гусь, и сделал вид, что спит с открытыми глазами. — Кто тут у нас неизвестный? Вы?

Он подошел к моей кровати, придвинул ногой стул — тот скрипнул жалобно, как несмазанная петля, — и сел, положив на колени черную папку с завязками.

— Следователь Никаноров, — представился он, раскрывая папку. — Ну что, гражданин, будем знакомиться или продолжим играть в прятки с собственной биографией?

— Я бы рад познакомиться, товарищ старший лейтенант, — прохрипел я, стараясь, чтобы голос звучал максимально жалко и растерянно. — Да вот беда… Контакты окислились. Не помню я ничего. Тут помню, тут не помню, а в основном — белый шум, как в телевизоре ночью. Даже не настроечная таблица.

Никаноров хмыкнул, достал ручку и начал что-то писать в протоколе. Писал он быстро, размашисто, экономя время.

— Шум, говорите… — протянул он, не поднимая головы. — Это бывает. Ушиб головного мозга — штука серьезная. Врачи говорят, ретроградная амнезия. Но мы-то с вами люди взрослые, понимаем, что память — она как карман: если там что-то было, то бесследно исчезнуть не может. Давайте по порядку. Очнулись вы здесь. А до этого? Какой последний момент в памяти зафиксирован?

Я прикрыл глаза, изображая мучительный мыслительный процесс. На самом деле я лихорадочно перебирал варианты. Сказать, что помню вокзал? Проверят билеты, начнут шерстить проводников. Сказать, что местный? Спросят адрес. Нужно что-то нейтральное, обтекаемое, как солидол.

— Вспышка, — выдавил я наконец.