Безнадёжная, клиническая идиотка. Но, чёрт возьми, Бажова, за это я тебя и ценю. В мире, где все продают жопу за охваты, ты умудряешься верить в «светлые чувства» Рогожкина. Иди уже, спасительница душ. Только потом не звони мне с претензиями, что я не пыталась реанимировать твой здравый смысл.

Я улыбнулась ей — той самой вымученной улыбкой, за которую в нашем агентстве прощали любые просроченные дедлайны и сорванные съёмки, — и шагнула в весеннюю слякоть.

* * *

Саратовский ЗАГС встретил меня классическим набором: запахом дешёвых освежителей с ароматом «Морской бриз», осыпающейся побелкой и оплотом советского монументализма в виде массивных дверей. Сердце моё выбивало чечётку по рёбрам, отдаваясь глухими ударами в висках. В сумочке, рядом с помадой и зеркальцем, лежал паспорт — мой билет в новую, героическую, пахнущую порохом и верностью жизнь.

Я подошла к кабинету № 4. Табличка «Регистрация брака» сияла золотом, как вход в рай. И уже занесла руку, чтобы постучать, как вдруг из-за двери донёсся звук, который заставил меня замереть на месте.

— Слышь, Лёха, да не придёт она! — раздался за дверью знакомый, прокуренный ржач Сидорова. — Светка теперь столичная фифа, на тебя, облезлого и алиментного, даже не взглянет. Гони бабки, Рогожкин, проспорил!

— Прибежит как миленькая! — голос Лёши звучал резко, с какой-то крысиной, злой уверенностью. — Как собачонка на свист прилетит! Я ей вчера про СВО в уши налил, слезу пустил — она и поплыла. Столичная фифа? Она… жирная кормушка на ножках. У неё бабла — куры не клюют, пацаны! Мы сейчас её распишем, я её фейс широкий в интернет выложу — прикиньте, сколько лайков соберём под заголовком «Как развести богатую дуру на 1 апреля»? С вас ящик «Хеннесси», я своё дело сделал!

Мир вокруг меня качнулся и с грохотом развалился на куски. Я отшатнулась, вцепившись в холодную стену. Внутри что-то лопнуло — громко, окончательно, необратимо. И это был не корсет. Обрушилась моя вера в людей, которую я так старательно восстанавливала последние часы.

«Жирная кормушка»… «Собачонка на свист»…

В горле будто застрял комок колючей проволоки, а глаза обожгло непрошеными слезами. Но уже через секунду на смену шоку пришла она — моя верная, выдержанная в дубовых бочках московского цинизма, ледяная ярость. Ах вы гамадрилы… Ах вы любители элитного коньяка за чужой счёт…

Я уже набирала в грудь воздуха, чтобы вышибить эту чёртову дверь и устроить им такое «СВО» саратовского масштаба, от которого у Сидорова складки на затылке разгладятся, как вдруг дверь соседнего кабинета — № 5 — распахнулась с таким грохотом, будто там взорвали гранату.

— Ты опоздала! — раздался властный, низкий голос, от которого у меня даже бандалетки на бёдрах подтянулись от неожиданности.

Перед собой я увидела его.

Мужчина был неприлично, незаконно высок — мне пришлось задрать голову так, что в шее что-то хрустнуло. Широкоплечий, в идеально сидящем тёмно-синем костюме от «Бриони». Я знала этот крой — мы три месяца назад снимали такие в рекламе швейцарского банка. Один рукав пиджака стоил как мой кроссовер!

Лицо незнакомца — будто с обложки «Форбс». Тёмные глаза смотрели на меня с таким властным нетерпением, что я забыла, как дышать.

— Идём, — холодно приказал он, и локоть стиснула его железная хватка. Пальцы у незнакомца были длинные и горячие. — Живее.

— Подождите, это ошибка… — пробормотала я, пытаясь вырваться, но он втащил меня в кабинет так легко, будто я весила не сто килограммов, а была легче Крис. — Я не ваша… я вообще к другому…

— Некогда, — бросил он, даже не глядя на меня. — Поговорим по пути в аэропорт.

Он затолкнул меня внутрь, где за столом, заваленным бумагами, сидела ошарашенная сотрудница ЗАГСа в нелепом розовом жакете.

— Скорее! — незнакомец бросил на стол чёрное кожаное портмоне. — У меня через час и двадцать минут частный борт на Дубай. Жените нас немедленно. По всем ускоренным протоколам.

— Конечно-конечно, — услужливо пискнула женщина, поправляя очки.

Она вела себя так нервно и испуганно, будто в её кабинет вошёл как минимум президент страны.

— Но позвольте! — возмутилась я. — Это всё неправильно…

В этот момент дверь соседнего кабинета — того самого, где Лёша делил свой будущий выигрыш, — приоткрылась. Из щели высунулась потная физиономия Сидорова с телефоном наперевес. Он явно приготовился снимать мой позорный вход в жизнь «собачонки».

Я посмотрела на «итальянского лорда», который возвышался надо мной как скала, пахнущий сандалом, дорогим табаком и абсолютной, беспрекословной властью. Потом на Сидорова, чей объектив уже нацелился на мою «широкую физиономию».

«Ящик „Хеннесси“, говорите? Посмеяться решили?»

И я с грохотом положила свой паспорт на стол, прямо поверх документов незнакомца.

— Неправильно задерживать занятых людей! — рявкнула я таким тоном, каким обычно одобряю многомиллионные бюджеты на федеральное ТВ. — Не тяните резину! Жените!

Глава 3. Взаимовыгодное безумие

Наблюдение Светы № 5: Если думаете, что ваша жизнь не может стать ещё абсурднее, просто подождите пять минут.

Я шла по коридору ЗАГСа, чувствуя, как в пятки моих «лабутенов» вонзаются осколки разбитой мечты. Моё белое пальто, которое я вчера надевала как саван для старой жизни, сейчас казалось мне плащом супергероини, в который меня заботливо упаковали. Моя рука покоилась на локте моего… мужа. Моего настоящего, штампованного мужа.

Дверь в кабинет № 4 распахнулась в тот самый момент, когда мы поравнялись с ней. Из щели, как из ящика Пандоры, высунулась физиономия Сидорова — потная, разочарованная и всё ещё с телефоном наперевес. Он явно ожидал увидеть мой позор, но вместо этого увидел его. Шикарного красавчика из другой вселенной. Вселенной денег и власти. И меня, идущую с ним под руку.

— А, Бажова… — начал было Сидоров, но его голос сорвался на писк. Объектив камеры задрожал. — Лёх! Пацаны! Вы только посмотрите!

За спиной Сидорова раздался грохот упавшего стула. Физиономия Рогожкина — бледная, затравленная, в мятом пиджаке — появилась в проёме. Его «пацаны» замерли, как стая сурикатов при виде кобры. На их лицах, не обременённых интеллектом, сейчас читался такой шок, что я почти почувствовала удовлетворение.

Мой «незнакомец» мазнул по ним ледяным взглядом, от которого у меня даже корсет подтянулся. Потом он вдруг замер, мягко высвободил свою руку и, к моему полному изумлению, взял мою ладонь. Его пальцы были длинными и горячими, а хватка — собственнической.

— Светлана… — его голос, низкий, бархатный, прозвучал так невообразимо громко в тишине коридора, что даже Сидоров перестал жевать губу. Он медленно поднёс мою руку к губам. Поцелуй был невесомым, сухим, но от него по телу прокатилась такая волна