конца подымать… Денег, конечно, все равно заработаем… Но как бы не в два раза меньше, чем могли бы.

— Вер… — Тряс за локоток Мил. — Ты мне лапы черного медведя скупи, да и все! В прошлый раз десяток камней за штуку ушли, а у меня как раз тут сорок пять.

Мил в темноте видеть способен — оттого и ценится на сорок пять.

— Все, что останется сверху — то за хлопоты тебе! — Тихим шепотом увещевали меня.

Только, кроме нас тут, двадцать человек, и никто не хочет остаться после торга с бесполезной речной галькой в кошельках.

— Только с когтями бери! — Вообразив мое молчание за согласие, воин стал силком вручать мне кошель.

— Не возьму, не проси, — спокойно ответил я ему, кулаки сжав.

— Обидеть хочешь? — Запыхтел тот.

Вместо ответа ему, я направо голову повернул и у соседа спросил:

— Ты, Гер, за лапы с когтями черного, которые по золотому южным купцам уходят, десять камешков отдал бы?

— Отдал бы и дюжину, — спокойно ответил тот.

— И я бы отдал. — Кивнул я.

— Значит, сидим дальше, — с горечью в голосе недовольно крякнул Мил.

Тут сверху грянуло хохотом особо громко да заливисто, зазвенели кубки, да запели веселую песню — удивительно чистым и приятным многоголосьем.

— Бабы у них там, что ли? — Прислушался Себ, что поодаль по правую руку от меня сидел.

— Совсем про нас забыли! — Загудели голоса.

Но не успели мужики меж собой возмутиться, да шум поднять, как с лестницы на второй этаж спустился воеводы правая рука и сотник Люд — человек, в общем-то, неплохой и средь людей уважаемый. Хотя бы тем, что имя каждого запоминал и здоровался, хоть и с коня редко когда слезал, чтобы поручкаться. Но нос не задирал, как иные из свиты, и до проблем простого воина был не равнодушен.

В общем, приподнялся было народ на ноги, чтобы претензию высказать — ежели кто другой бы пришел, да уселся обратно, смолчав, глядя на приятно пьяного и весьма веселого сотника в красных новеньких одежках, подпоясанных широким поясом с золотой вышивкой, да сафьяновых узорчатых сапогах, которыми слегка выплясывал на ходу под песню.

— Себе такие же куплю, — шепнул кто-то слева, вид оценив.

Кто-то тут же поддакнул. И пусть каждый мог пожелать себе разное — кто сапожки, кто пояс золоченый, но я, невольно оглянув стоптанные за поход свои сапоги — пусть и чищенные до блеска — тоже мысленно монеты отложил, дабы не хуже приодеться.

Было сотнику едва ли три десятка лет — а уже и до звания дослужился, и на перстни с крупными лалами на руках заработал, и конь у него добрый, и человек неплохой. Короче, не зря его к нам говорить отправили — такого невольно уважаешь.

А что именно к нам он шел — недалече от первых лавок остановившись.

— Братия! — Радостно обратился он к нам, ладони раскрытые к нам обратив. — У княжича А-Шалы сын родился! Он нашему воеводе братом нареченным приходится, вместе они Томежь брали — стену рубили и в числе первых в город зашли!

Народ переглянулся, загудев что-то одобрительное.

— Княжич у воеводы нашего со вчерашнего дня гостит — весь извелся, пока вестей ждал. И только засветло от жрецов письмецо доставили — сын! — Провозгласил он торжественно, будто самого осчастливили.

— Так, может, перенести тогда торг, — переглянулся десятник Точ, сидевший отдельно на диванчике с другими десятниками воеводы.

— С утра и надо было переносить. — Проворчали с дальнего конца лавки. — От нас княжичу поклон и поздравления, но чего сидеть-то без толку весь день?

Явно ведь не до схода теперь воеводе — до утра не угомонятся. Сын — это вам не дочь.

— Нескладно вышло, братия, это признаем. — Тряхнул головой сотник, и золотистая грива волос удивительно ловко легла на челку. — И раз есть в том наша вина, будет в этот раз торг иначе проходить — быстро и с прибылью изрядной!

— Это как еще? — Уточнил Точ.

— Всякий знает, что с дюжины камешков, если сторговаться справно, пушниной, костью и зельем выйдет на одну золотую монету.

— Может и больше. — Угрюмо уточнил кто-то с лавок.

— Может и больше, — не спорил сотник. — А потому воевода кланяется вам, воины, — поклонился и Люд поясным поклоном. — Да предлагает — выкупить за полтора золотого каждую дюжину камешков без привычного торга. А что в походе добыто — он сам с княжичем на юг отправит. Что-то в дар уйдет, чем-то приказчики расторгуются. И вам прибыток да уважение, и воеводе по дворам купеческим в ночь не бежать, подарки новорожденному выправляя. Всем хорошо! Али не так?

Звучало добротно и без лукавой хитрости — видно, где воевода убыток свой покроет, а то и в прибытке останется. Опять же — княжичу дары, считай, уже готовы. Тот же да свита его охрану торговым людишкам обеспечит — на это тоже тратиться не придется.

Ну а люди воинского звания свою деньгу сразу монетой получат безо всякого риска пролететь мимо торга — что тоже очень даже хорошо. Редко так звезды удачно сходятся.

— А пожалуй и согласимся, — вновь переглянувшись с десятниками, молвил Точ.

— Славно! Раз все согласны — то…

— Я не согласен, — поднялся я на ноги.

И тут же помрачнел, чувствуя, как в тишине две дюжины взглядов на мне сошлись.

— Вер, ты чего против людей идешь? — Удивленно поднял на меня взгляд десятник.

Да и остальные удивленно забормотали — укоризненно, без понимания.

— Это ради тебя одного нам торг теперь проводить? — Возмутился кто-то.

— Я объяснить могу! — Звучно проговорил я, заглушая остальных, нервно сжимая в правой руке мешочек с речными камешками. — Сказать-то дайте.

— Говори, Вер, — с легким удивлением смотрел на меня сотник.

— Добрые люди, вот тут у меня, — взвесил я кошель в руке, подкинув чуть, чтобы содержимое брякнуло внутри. — Пять дюжин камней этих. И брать я на них собрался пять соболиных хвостов. Потому как сказала женщина моя, чтобы без соболей волшебных и духу моего на пороге не было. — Смутился я, голос понизив. — А ежели вы мне золото-то дадите, где я вам волшебного соболя ночной порой найду? Мне,