оркестре, в который я намерен превратить Европу, где всякая страна будет иметь свою партитуру и дружно вести стройную мелодию. Я ждал от своего старого учителя восхищения и похвалы. Но Лагарп твердил про неизбежное ущемление свобод и человеческого достоинства, про вольнолюбие швейцарцев, увещевал меня не повторять губительных ошибок, через которые когда-то прошел сам. Я разочарованно думал: он сморщился не только лицом, но и разумом, я перерос его головной руссоизм, старик витает в облаках, он не знает жизни. С сухой любезностью я выпроводил Петра Ивановича и потом скучливо проглядывал его многословные письма, не всегда на них отвечая.

30 марта! Да ведь это еще и годовщина моего величия! Когда-то я каждый год торжественно праздновал эту дату, а теперь вспомнил о ней лишь из-за двух других.

30 марта 1814 года на Монмартрский холм, только что взятый моим Ланжероном, маршал Мармон прислал адъютанта с согласием на капитуляцию.

Ежели я начну разбираться в себе, подвергая собственную жизнь хладнокровному анатомированию, вскроется, что в основе моего поведения всегда лежали два позыва, по-видимому являвшиеся главными движителями натуры Александра Романова.

Первый — желание творить Добро, и это семя посадил в мою душу П.И. Но второе зерно мое собственное, прирожденное. Имя ему — слабость. Я всегда ощущал внутреннюю робость и неуверенность, свою малость, и тем острее, чем большее от меня зависело. Страх явить всему миру, что Александр слаб и мал, побуждал меня представляться сильным и великим. Наверное, эта imposture (не могу подобрать русского слова) может быть и благотворной — как всё, что побуждает человека не съеживаться, а распрямлять плечи и держать подбородок кверху, как бы тебе ни было страшно. Но беда в том, что собственной силы мне всегда было недостаточно, я искал ее в ком-то из окружающих, и весь мой путь напоминает плавание от бакена к бакену по некоему неведомому фарватеру. Когда сей маршрут привел мой корабль к крушению, я был уверен, что губительный курс был проложен Лукавым, мастером заманивать душу в ад через благие намерения. Ныне же я думаю, что меня всё же вела Воля Божья, просто Ей нужно было, чтоб я прибыл к порту моего назначения сам, сделавшись из слабого сильным.

Оглядываясь назад, я вижу все «бакены», к которым поворачивал на изгибах своей жизни. Без Петра Ивановича меня заболтало на волнах, я потерялся в зыбком тумане и несколько лет плыл туда, куда влекло течение — пока из мглы не явился сильный человек Пален. Вот уж кто явно и несомненно был послан дьяволом. Хитроумный Пален разгадал мой внутренний изъян — страх показать слабость, нажал на этот рычаг и побудил меня совершить злодейство: дать молчаливое согласие на убийство отца. Я верно так и остался бы игрушкой в руках Палена, если б он не совершил ошибки, бросив мне презрительное «полноте ребячиться, ступайте царствовать». Хитроумие и ум — разные вещи, иначе Пален знал бы, что слабые натуры моего сорта не прощают разоблачения. Ему следовало тешить мою imposture, мою претензию казаться сильным, и он мог бы вить из меня веревки.

Потом я попал под притяжение дружеской компании, в которой главенствовали Чарторыйский с Новосильцевым. Один очаровал меня красотою лица, речей и поступков, другой знанием жизни и решительностью. Не сразу распознал я заднемыслие первого и пустозвонство второго.

От них я прибился к Сперанскому, пленившись его серьезностью и математической расчетливостью. Потом шарахнулся от матерьялизма к набожности и даже мистичности — обычное для слабой натуры упование на Высшую Силу при отсутствии собственной. От Паррота с его восторженным немецким Богом я метнулся к баронессе К. с ее Богом, подмигивающим Своим избранным, потом к Фотию с его Русским Богом, строгим, как лики старинных, закопченных икон. Ни один из тех богов не придал мне силы. Все они желали сделать меня частью своей воли, а истинный Бог не сажает душу в ячейку чего-то большего, чем она. Потому что всё, включая и Бога — лишь часть души, в ней ведь находится место еще и для Дьявола, и для многого, чему даже нет названья. Бог — лучшая, самая высокая часть души. Но часть. Как и всё, всё остальное. Вот открытие, которое в конце концов сделало меня сильным.

Но тому предшествовала иллюзия, которой я тешился после 30 марта 1814 года. Весь мир убеждал меня, победителя Наполеона и дирижера Европейского Оркестра, что я велик. Мне очень хотелось верить в это, но в глубине сердца я знал: я — обманщик, я — imposteur, жизнь однажды меня разоблачит.

Так и вышло. Десятилетие спустя я ощущал себя старухой у разбитого корыта из прелестной горькой сказки бедного Пушкина, написанной будто про меня. Мой Европейский Оркестр фальшивил и ронял свои инструменты. Мои собственные офицеры, как мне докладывал Дибич, составили заговор и желали меня убить. Моя сумеречная держава, подобно трясине, утопила все мои начинания, а последнее из них, внушенное мне сильным человеком Аракчеевым и столь меня увлекшее — построение земного рая в военных поселениях — обернулось земным адом.

Ровно тринадцать лет назад, 30 марта 1825 года — о, как ясно я помню тот день! — я ощущал себя несчастнейшим человеком на свете.

В царскосельском дворце был большой прием по случаю Светлого Понедельника. Как обычно, в первый день по окончании Великого Поста открывался светский сезон. Днем ранее, во время Пасхальной Литургии в дворцовой церкви, когда диакон пропел басом тысячу раз слышанные мной строки 33 псалма: «Возвеличьте Господа со мною», я вдруг понял смысл этого призыва по-новому. У меня будто открылись глаза. Надо возвеличить себя, прежде всего себя, вот чем я возвеличу Господа! Это означает, что не я внутри сущего, а оно внутри меня! Я сам — мерило Добра и Зла. И творю Добро лишь тогда, когда делаю лучше собственной душе! Вот единственный принцип, который никогда не обманет! Лагарп втолковывал мне эту простую, эту огромную мысль еще в отрочестве, да я был слишком глуп, чтобы понять.

С меня словно упали тяжелые оковы. Я почувствовал, что никому и ничему кроме собственной души ничего не должен. Ни престолу, ни России, ни миру. Все мои ошибки и преступления были совершены оттого, что я действовал во имя придуманного мной, неистинного Добра, требовавшего искривления души. Я скверный, слабый, негодный государь. Я не умею править. Желая сделать лучше, я делаю только хуже, и это губит, калечит, развращает миллионы покорных мне людей. Возвеличить Господа со мною — это значит покинуть место, которое