спросил он всего одним словом, и его голос потерял бархатистость, став плоским и металлическим.

Телохранитель выпрямился ещё больше, будто готовясь к удару.

— Штурм провалился. Почти вся банда, включая Корвина и его ближайших подручных была захвачена на месте. И захвачена не обычным городским патрулём, а взводом королевской стражи под личным командованием капитана Дорна.

Тиканье часов внезапно стало оглушительно громким. Барон Лествицы замер. Капитан Дорн: это имя было не просто именем офицера, это было имя принципа, неподкупности, железной буквы закона и, что важнее всего, прямого доступа к самым высоким эшелонам власти в пирамиде. Дорн не брал взяток, дорн не закрывал глаза, дорн доводил дела до конца. И, как позже выяснится, Дорн был старым учеником Элиаса Зольника.

Лицо барона оставалось каменной маской, но по нему пробежала тень — быстрое, почти неконтролируемое движение лицевых мышц. Его пальцы сжали край стола так, что костяшки побелели. Он не сводил глаз с Варфоломея.

— Капитан… Дорн, — повторил барон, и в его голосе впервые зазвучало что-то кроме холодного расчёта: лёгкое, ядовитое шипение. — И он вмешался лично.

— Да, ваша светлость. Взвод действовал быстро и профессионально. Все нападавшие обезврежены, задержаны, раненые, но не серьезно, вовремя получили помощь. Улики собраны. Процесс уже запущен.

В этот момент дверь снова приоткрылась. Та же служанка, решив, вероятно, что барон уже закончил с неприятным разговором, вошла, чтобы унести ненужную посуду и принести десерт.

Барон Лествицы не видел её. Его взгляд был прикован к пустоте перед собой, но внутри него что-то сорвалось с цепи. Годы тренированного самообладания, аристократической сдержанности, холодной игры — всё это рухнуло под тяжестью одного имени: Дорн. В обычном случае, любой провал «Ворона» был неприятен, но управляем. А вот личное вмешательство капитана Дорна, человека, чьё слово имело вес при дворе, чьи отчёты читали порой даже на верхних этажах дворца, — это была катастрофа иного масштаба. Это означало внимание, это означало расследование, которое могло потянуть за собой нити, ведущие гораздо дальше трущоб Ржавых Ключей.

С резким, порывистым движением, которого от него никто никогда не видел и не ожидал, барон схватил со своего прибора нож и со всей силой, с тихим сдавленным звуком ярости он вонзил его в стол.

Тхум!

Звук был глухим, но отчётливым. Острое лезвие прошло сквозь тонкую льняную скатерть, сквозь сукно подкладки и вонзилось в массивную столешницу из дуба. Нож замер, дрожа от удара, а его рукоять торчала, как странный, зловещий памятник провалу.

Служанка, как раз подходившая к столу, коротко и испуганно вскрикнула. Её руки дрогнули, фарфоровая конфетница выскользнула и упал на каменный пол у камина, разбившись с оглушительным, звонким треском. Конфеты мгновенно разбежались по всему серому полу, осколки фарфора разлетелись во все стороны. Девушка застыла в ужасе, прижав руки ко рту, её глаза, уже полные слёз, были устремлены на барона, потом на разбитый кувшин, потом снова на барона.

Варфоломей не дрогнул. Он лишь слегка напрягся, готовый ко всему, но его взгляд оставался опущенным в пол, демонстрируя покорность. В комнате воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием служанки и тиканьем часов. Запах кофе, горький и густой, заполнил пространство, смешавшись с пылью в «солнечных» лучах.

Барон Лествицы медленно поднял голову. Его лицо было бледным, но не от страха, а от сконцентрированной, ледяной ярости. Его карие глаза, обычно холодные и расчётливые, теперь горели тёмным, почти чёрным огнём. Он смотрел не на служанку, не на Варфоломея, а на торчащий из стола нож, на этот символ его собственной, недопустимой слабости. Он видел искажённое отражение своего лица в полированном лезвии.

— Убери за собой, — произнёс он наконец, и его голос был тихим, но таким острым, что, казалось, мог резать стекло.

Он говорил служанке, даже не глядя на неё.

Девушка, всхлипывая, кивнула и бросилась собирать осколки и конфеты трясущимися руками, её страшно было подумать, сколько это стоит: половину её годового жалования, больше? Всё это она делала в гробовой тишине, под взглядом двух мужчин.

Барон откинулся на спинку стула. Он закрыл глаза на мгновение, и когда открыл их снова, пламя в них погасло, сменившись привычной, ледяной гладью. Но напряжение в его челюсти, в сцепленных на коленях пальцах, выдавало бурю, всё ещё бушующую внутри.

— Потом закончишь, выйди. — приказал хозяин своей служанке.

Девушка не решаясь поднять взгляд спешно покинула помещение.

«Дорн», — снова подумал он, уже спокойнее, аналитически. — «Это меняет расстановку. „Ворона“ можно списать. Они были наёмным и временным инструментом, связь с нами… минимальна. Но Корвин…» — Он задумался, его взгляд устремился к портретам, весящим на стене.

— Варфоломей, — сказал дворянин, и в его голосе вновь зазвучала привычная, неспешная власть. — Что ж, значит, наши методы должны стать тоньше. Уходи, мне надо подумать. Я дам тебе новые инструкции через пару часов.

Варфоломей, не задавая вопросов, молча склонил голову в почтительном поклоне, развернулся и вышел из столовой, оставив барона наедине с остывшим завтраком, вонзённым в стол ножом и тиканьем часов, отсчитывающих время до новой, более опасной фазы этой скрытой войны. Барон Лествицы остался сидеть так какое-то время наедине с самим собой, его взгляд был прикован к лезвию ножа, отражающему бледный утренний свет.

Глава 24

Прикладная магия

Я открыл глаза, и в них ударил яркий свет, пробивавшийся сквозь щели в ставнях комнаты в «Золотом Якоре». Голова была немного тяжёлой. Я потянулся, кости похрустывали. Рядом, на кровати, уже бодрствовал Сергей.

Он сидел на краю, аккуратно разматывая повязку, где вчера была ядовитая царапина от клинка. Я приподнялся на локте, чтобы лучше рассмотреть рану.

— Как себя чувствуешь?

Сергей повернул ко мне своё лицо. Его медные глаза, вчера мутные от боли и яда, сегодня снова светились привычной остротой и спокойной силой. Он фыркнул, коротко, почти по-собачьи.

— Лучше. Зудит, но заживает.

Я присмотрелся к царапине. Вместо страшного почерневшего разрыва с воспалёнными краями теперь была лишь розоватая, чуть влажная полоска свежей кожи, идущая по мышце. Вокруг неё исчезли и отёк, и краснота. Я чуть не присвистнул, впечатлённый этим зрелищем. Конечно, эффект от мазей и обработки ран имел место быть, но обычному человеку понадобилось бы менять пропитанные бинты неделю, если не больше, да ещё и рисковать заражением крови. А тут… все буквально заживало, как на собаке. В волколюде, видимо, сидела не просто выносливость, а какая-то звериная, хищная регенерация. Если у Сергея всё