нее не солоно хлебавши, и она присоветует ей жить своим умом и в умении вести дом надеяться лишь на своего царя в голове. И вдруг после такого вот вполне адвокатского, то есть ничего не обещающего начала эта почтенная женщина, слово за слово, впала в прокурорский тон. От такой метаморфозы у меня челюсть отвисла, и я до сих пор задаюсь вопросом, что за сдвиг у нее в голове произошел. Возможно, такие метания объяснимы длительным перерывом в юридической практике, ведь праздные юристы – как застоявшиеся рабочие лошади: те и те могут понести от избытка сил. Так вот, суть ее консультации, если отбросить все околичности и двусмысленности и не называть мою хозяйку приятельницей, как делала это судья, сводилась к следующему: моей хозяйке следовало возбудить дело против «отпрыска» своих знакомых, то есть против меня, чтобы оградить малолетнего преступника от тлетворного влияния своей жертвы. Получалось, я ее обкрадывал, но она была недостаточно хороша для этого! Уму непостижимо, как эта тетенька с аскетическим лицом умудрилась всё извратить и перевернуть с ног на голову: если форточник проникает в помещение, где накурено, то его преступный промысел надо пресечь, судя по словам этой прокурорихи, чтобы он пассивным курением не наносил ущерба своему здоровью! Словно замерзать в глухой степи или на оживленной городской улице полезнее для здоровья, чем греться в прокуренном помещении. Когда другого ничего нет, и во вшивую шубу укутаешься!

Тогда мне это было в диковинку. Теперь, когда мы тут, в Колонии, поделились друг с другом опытом, я понимаю: это довольно обычная для юристов логика. Редкий юрист не казуист. Фо, к примеру, тоже столкнулась с обвинительным приговором, вынесенным в ее же интересах. Это называется «перебрасывание карающего меча правосудия из десницы в шуйцу». Почему так случается? Потому что суд идет к цели разными путями, цель оправдывает средства и пути. Изоляция в глазах суда бывает порой важнее справедливости! Как бы это подоходчивее объяснить… Допустим, суд в душе полагает, что преступник обязательно должен быть изолирован от жертвы, но на скамье подсудимых находится не просто важная птица, а слуга народа, защищенная депутатской неприкосновенностью. Из такого правового тупика искушенный судья находит выход, перевозбуждая уголовное дело и перенацеливая процесс. Он меняет местами обвиняемого и потерпевшего, пересаживая последнего на скамью подсудимых. Это позволяет достигнуть главной цели: приговорив невиновного к лишению свободы, изолировать его от виноватого. И напрасно напоминать юристам их хваленый лозунг: «Пусть погибнет мир, но свершится справедливость». Скорее всего, вас не удостоят ответом – в лучшем случае снисходительно объяснят: «Надо, батенька, смотреть чуть дальше собственного носа, заветы читают между строк: пусть погибнет мир, в том числе справедливость».

Тут горбун вынужден был умолкнуть, потому что Шуйский, рассеянно поддерживавший костер и ревниво следивший за доходчивостью и связностью Гошиного рассказа, проворчал:

– Ты объясни слушателям, откуда тебе известно содержание консультации, как ты понял настроение прокурора, а то подумают, что ты мысли читаешь.

– Ах, ну да, конечно, – сконфузился землекоп, – важное упущение! Никакие догадки и околичности тут не уместны. Это у юристов в ходу сплетни и косвенные улики, а у нас только прямые. Весь этот базар я подслушал.

Итак, мою хозяйку консультация не удовлетворила. То ли она ожидала услышать нечто иное, то ли искала еще чьих-то мнений, чтобы, утвердившись на разных точках опоры, принять собственное решение. Она даже у меня обиняками пыталась выудить, что я думаю. Вздыхала, неприкаянно бродила по дому и, делая вид, что разговаривает с собой, выпрашивала у меня совет. Я благоразумно молчал, не поддаваясь на ее уловки, и она с вопросительным лицом вставала перед зеркалом в надежде, что я, появившись за ее спиной, подам какой-то знак. Но я затаился…

А что я мог ей внушить? Пошутить, что для моего здоровья не так опасно курение, как юридическая консультация. Тут надо заметить, что мы уже порядком друг к другу привыкли и прониклись если не обоюдными симпатиями, то чувствами болезненной взаимозависимости. Когда кража совершается не в одночасье, а каждый день, она перестает шокировать жертву. И вор делается дорог, как капризный постоялец в гостинице: его за глаза ругают, но рассказывают о нём байки и втайне гордятся, как главной достопримечательностью. Как признавалась сама хозяйка, в этом есть странная прелесть: живя в уединении, утром обнаруживать вещи не там, где оставила их вечером, и обходиться без того, что накануне казалось совершенно необходимым. Да и мне ее судьба вовсе не казалась откормленной индейкой, улыбающейся ей в тридцать два с золотой коронкой зуба. Да, от былой роскоши у нее осталась золотая коронка на передних верхних зубах, сделанная из обручального кольца: как и положено в толковом хозяйстве, она была не роскошью, а вспомогательным средством общения. Главными в хозяйке были губы. От нечего делать я часами мог наблюдать за их жизнью. Да, они вели настоящую полнокровную жизнь, и довольно независимую: могли спать, пока руки под присмотром глаз набрасывались на какую-нибудь из нескончаемых деревенских работ. А отоспавшись, эти губы молниеносно приходили в движение, но что самое поразительное – они не тотчас вступали в разговор, не разобрав, что к чему, а умели слушать… За что город над деревенщиной посмеивается? За то, что язык распахивает рот пинком, как хулиган дверь. У моей хозяйки было не так. Ее губы готовили каждое слетающее с них слово и не торопились его выпускать. Нет, она не лезла за словом в карман и могла ответить мгновенно, но и не позволяла звуку сорваться с языка в неглиже. Сначала по ее губам бежали летучие тени быстротечных эмоций. Потом они приоткрывались, но зубы еще медлили, подумывали, разжиматься им или нет. Глядевший ей в рот в ожидании слова никогда не мог поручиться, что его дождется. Бывало, слово уже играло на губах, как медленно округливающаяся и готовая упасть капля, но губы в последний момент передумывали, придерживали язык, слово не произносилось, и собеседнику оставалось только гадать, была эта капля медом или ядом. В общем, эти губы могли проказничать, выталкивать колечками дым, задумчиво покусывать друг друга и вытягиваться дудочкой, нечленораздельно бормотать с телятами, а не только принимать пищу и выпускать слова.

Вы скажете мне: твоя хозяйка – дурнушка со слезящимися от ветра глазами и огрубевшими от работы на холоде руками, и поскольку в этой внешности нечему больше сделать комплимент, ты говоришь: «Зато губы у нее загляденье!..» А я вам отвечу: «Ха-ха-ха!» – лучше уж ценить деревенских губошлепок, чем изящные пальчики городских модниц, которые унизывают себя