Торцову и сыграл его в Нижнем Новгороде. С потоками слез обнял он Островского на литературном утре в четвертой гимназии, где мы все участвовали. Сцена была чувствительная. Не помню слов, какие говорил Щепкин, но помню, что Александр Николаевич очень растрогался.

— Какой счастливый Александр Николаевич! — сказал Садовский, когда мы пошли домой.

— Чем?

— Как чем? Михайло-то Семеныч «приидите поклонимся» ему сделал».

Признали Островского постепенно и другие корифеи Малого театра, проникаясь всепокоряющей правдой его драматургии. Но борьба вокруг драматурга продолжала кипеть. Его пытались втянуть в свои идейные русла разные течения. В ту пору К. Леонтьев — один из реакционных публицистов, критик и ближайший сотрудник катковского «Русского вестника» — писал об Островском: «Демократ, ненавистник монашества и православия, изящного барства».

Впрочем, о том, что вокруг его имени идет борьба, Островский и сам чувствовал отлично. В чем только его не обвиняли! Началось с обвинения в плагиате. Сие «сочинение» было опубликовано в газетах и вызвало ответное письмо Островского на страницах «Современника». В письме же к В. Ф. Коршу, одному из соредакторов «Московских ведомостей», Островский писал: «Наглость литературных башибузуков дошла до того, что мы общими силами, несмотря на разность в убеждениях, должны стараться об искоренении этого зла в русской литературе».

Островский, будучи художником, чутко прислушивающимся к биению народного пульса, не хотел, чтобы его терзали из-за того, что он был выше литературной возни, которая сводилась в общем-то к идейно-политическим разногласиям между славянофилами и западниками. Буквально накануне смерти драматурга к нему обратился Л. Н. Толстой с просьбой разрешить издательству «Посредник» перепечатать некоторые пьесы драматурга в дешевом издании. В этом письме Толстой назвал Островского «несомненно общенародным в самом широком смысле писателем».

Впрочем, и сам Островский понимал свое истинное место в русской литературе. Находясь в дружеских отношениях с Некрасовым и зная, что поэт тяжело болен, он писал ему: «Дорогой мой Николай Алексеевич, зачем Вы пугаете людей, любящих Вас! Как Вам умирать! С кем же тогда мне идти в литературе? Ведь мы с Вами только двое настоящие народные поэты, мы только двое знаем его, умеем любить его и сердцем чувствовать его нужды без кабинетного западничества и без детского славянофильства. Славянофилы наделали себе деревянных мужичков да и утешаются ими. С куклами можно делать всякие эксперименты, они есть не просят. Чтоб узнать, кто больше любит русский народ, стоит только сравнить Ваш «Мороз» и последнюю книжку А. И. Кошелева»[3].

О том, что такая позиция свыше не одобрялась, свидетельствует и окончание этого письма, которое говорит о чрезвычайно трудном материальном положении драматурга в пору самого высокого расцвета: «Вы скажите Адлербергу, что я 20 лет работаю исключительно для театра, отказавшись от всего, т. е. от службы и прочего, что я написал более 30 пьес (целый народный театр), что я доставил дирекции своими пьесами более миллиона рублей, что я своим чтением и советами образовал многих артистов и всю Московскую труппу и что мне жить нечем, что прошу обеспеченного содержания, такого, какое получают второстепенные артисты, т. е. 6000 рублей с двух театров (по 3000 с театра). Теперь самое время, ждать мне нельзя, я на будущий год могу остаться почти без куска хлеба».

Писалось это в декабре 1869 года, а в ноябре еще в одном письме Некрасову было сказано: «…Пора сделать что-нибудь для Островского, он написал целый русский театр в 30 пьес…»

Да, в эту пору нуждающийся и страждущий великий русский драматург уже создал целый русский театр, который стал новой эпохой для отечественного драматического театрального искусства. Уже прочно вошли в репертуар московского и петербургского театров пьесы «Бедная невеста», «Не в свои сани не садись», «Утро молодого человека», «Не так живи, как хочется», «В чужом пиру похмелье», «Праздничный сон — до обеда», «Доходное место», «Воспитанница», «Гроза», «Грех да беда на кого не живет», «Шутники», «Воевода», «На бойком месте», «Пучина», «Дмитрий Самозванец и Василий Шуйский», «На всякого мудреца довольно простоты», «Горячее сердце»… Начата пьеса «Бешеные деньги». Сделано несколько переводов. Известнейшие русские композиторы обратились к драматургии Островского… Нет, не в состоянии аффекта написаны слова о том, что им, драматургом Островским, создан «целый русский театр». Именно целый и именно русский театр, сказавший после гоголевского «Ревизора» не просто новое слово на театре, но и открывший всему миру новый драматический талант, в котором было все: и горячая любовь к своему народу, и желание исправить пороки общества и заметить хотя и робкие, но лучи света; понимание, что общество — народ — находится в прогрессивном развитии. И главное, чему Островский следовал всю свою жизнь, — верность правде жизни… «Мы теперь стараемся все наши идеалы и типы, — писал он А. Д. Мысовской, — взятые из жизни, как можно реальнее и правдивее изобразить до самых мельчайших бытовых подробностей, а главное, мы считаем первым условием художественности в изображении данного типа верную передачу его образа выражения, т. е. языка и даже склада речи, которым определяется самый тон роли».

Отвечая Некрасову, Островский пишет:

«Чтобы дать отрывок, мне нужно написать целую вещь, вот отчего я замедлил, кроме того, у меня очень много идет времени на обдумыванье и обделку. В последнее время я дошел до крайней нерешительности; обруганный со всех сторон за свою честную деятельность, я хочу быть прав хоть перед своей совестью; я не выпускаю нового произведения до тех пор, пока не уверюсь, что употребил на него все силы, какие у меня есть, а на нет суда нет… Мысль этой пьесы: девушка работница, но работница русская…»

Речь шла о пьесе «Трудовой хлеб», напечатанной в том же 1874 году в «Отечественных записках» и поставленной тогда же в Малом и Александрийском театрах.

Хорошо известны прочные дружеские связи Островского с актерами этих двух театров, заложивших фундамент русской реалистической сцены. Как известно, любой театральный коллектив держится на репертуаре. Репертуар — лицо театра. Какие бы ни были найдены «глубины» и новые «ракурсы» режиссурой, если все это происходит на пустом месте, зритель или остается холоден, или в лучшем случае относится ко всем сценическим экспериментам с любопытством уличного зеваки. В пору Островского в смысле экспериментов было туго. Для этого у театральных коллективов просто не было времени. В письме к своему другу, актеру Александрийского театра Ф. А. Бурдину, сетовавшему на недостатки в постановке пьесы «Светит, да не греет», Островский отвечал: «В повторение пьеса прошла гораздо лучше и имела успех, в третий раз пройдет еще лучше и будет иметь успеха еще больше. Такова участь почти всех моих (последних) пьес в Москве: сильных талантов нет, репетиций мало (4, много 5), и пьеса слаживается только к четвертому представлению».