не успела сжать пальцы, как она схватила завиток наушника с моей ладони и тут же уронила на пол, словно обжегшись. Я видела, как поднимается подол ее платья, видела, как опускается каблук, но это был мой мир, мой оракул, мое окно в прекрасное. Я нырнула, чтобы спасти крошечный пластиковый зародыш. Не помню боли, не помню удара, не помню даже, как возопила в ужасе Улыбчивая кумарими, опуская каблук, но перед глазами у меня вечно стоит взорвавшийся красными брызгами кончик моего указательного пальца.

* * *

Паллав[109] моего желтого сари трепетал на ветру. Я стрелой неслась сквозь вечерний час пик в Дели. Водитель маленького фатфата, нажимая основанием ладони на гудок, протиснул раскрашенную в цвета осы машину между тяжелым грузовиком с прицепом, разрисованным яркими богами и апсарами, и государственным «маруги» и втянулся в великую чакру движения вокруг площади Коннаут. В Авадхе главный инструмент водителя – его уши. Рев гудков и клаксонов, колокольчики моторикш осаждают тебя со всех сторон. Шум возникает вместе с первыми голосами птиц и затихает только после полуночи. Водитель обогнул садху, шагающего между машинами с таким спокойствием, словно он прогуливался вдоль священной реки Ямуна[110]. Тело его было выбелено священным пеплом сожженных мертвецов, но трезубец Шивы в закатном свете краснел как кровь. Я считала Катманду грязным городом, но золотой свет и невероятные закаты в Дели говорили о загрязнении атмосферы, превосходящем даже его. Притулившись на заднем сиденье авторикши, я не снимала дыхательной маски и защитных очков, предохранявших тонкую подводку глаз. Но складки сари развевались у меня за плечом на вечернем ветру, и позванивали маленькие серебряные бубенчики.

Нас было шестеро в нашей маленькой эскадре. Мы набрали скорость на широких авеню Британского Раджи, миновали приземистые красные здания старой Индии, направляясь к стеклянным небоскребам Авадха. Вокруг башен кружили черные коршуны, падальщики, питающиеся мертвечиной. В прохладной тени деревьев ним мы свернули к правительственным бунгало. Горящие факелы освещали портик с колоннами. Домашние слуги в форме раджпутов[111] проводили нас к шатру шаади.

Мама-джи опередила нас всех. Она суетилась и кудахтала над своими птичками: там лизнуть, здесь пригладить, ту выпрямить, ту упрекнуть:

– Стой прямее, прямее, нам здесь сутулых не надо. Мои девочки – самые веселые на всем шаади, верно?

Швета, ее костлявая тонкогубая помощница, собирала наши антисмоговые маски.

– Ну, девочки, наладонники готовы?

Мы придерживались распорядка почти с военной точностью. Руку поднять, перчатку на нее, кольца надеть, крючок наушника прицепить к серьге, скрыв за бахромой покрывающих наши головы дупатт.

– Сегодня нас почтил цвет Авадха. Сливки сливок. – Я и моргнуть не успела, как перед моим внутренним взором промелькнули их резюме. – Девушки справа налево, первую дюжину на две минуты, потом переходим к следующим по списку. Скоренько! – Мама-джи хлопнула в ладоши, и мы выстроились в шеренгу.

Оркестр заиграл попурри из «Города и деревни» – мыльной оперы, которая для просвещенных авадцев превратилась в национальную манию. Так мы и стояли, двенадцать маленьких невест, – пока слуги Раджпута подтягивали вверх заднюю стену шатра.

Аплодисменты накрыли нас дождем. Сотня мужчин выстроилась полукругом, восторженно хлопая. Их лица блестели в ярком свете праздничных светильников.

Приехав в Авадх, я прежде всего обратила внимание на людей. Люди толкались, люди попрошайничали, люди разговаривали, люди обгоняли друг друга не оглянувшись, не обменявшись приветствием. Я воображала, что в Катманду народу больше, чем можно вообразить. Не видела я Старого Дели! Непрестанный шум, обыденная грубость, отсутствие всякого уважения привели меня в ужас. Второе, что я заметила: все лица были мужскими. Мой наладонник не обманывал: здесь действительно приходились четверо мужчин на каждую женщину.

Отличные мужчины, добрые мужчины, богатые мужчины, мужчины самолюбивые, делающие карьеру, обеспеченные, мужчины, обладающие властью и будущим. Мужчины без малейшей надежды добыть жену своего класса и касты. Мужчины почти без надежды вообще найти жену. Слово «шаади» когда-то означало свадьбу: жених на прекрасном белом коне так благороден, невеста мила и застенчива за своим золотистым покрывалом. Потом так стали называть брачные агентства: «Красивый светловолосый агарвалец, окончивший Университет МБА[112] в Штатах, ищет служащую с таким же образованием для брака». Теперь шаади превратился в выставку невест, брачный рынок для одиноких мужчин с большим приданым. С приданым, жирные комиссионные из которого доставались агентству шаади «Милые девушки».

«Милые девушки» выстроились по левую сторону Шелковой Стены, тянувшейся по всей длине сада. Первые двенадцать мужчин подошли справа. Они пыжились и надувались в своих лучших одеяниях, но я видела, как они нервничают. Перегородка представляла собой всего лишь ряд сари, развешанных на веревке, протянутой между пластиковыми опорами. Символическое украшение. Пурда. Сари и шелковыми-то не были.

Решми первая вышла для беседы к Шелковой Стене. Это была девушка из деревни ядавов в Уттаранчале, с крупными руками и крупным лицом. Дочь крестьянина. Она умела готовить, шить и петь, вести домовую бухгалтерию, управляться с домашними сарисинами и с живыми слугами. Первый претендент был похож на ласку, одет в белый костюм государственного служащего, с шапочкой Неру на голове. У него были плохие зубы. Безнадежен. Любая из нас могла бы сказать ему, что он даром тратит деньги на шаади, однако они приветствовали друг друга намасте и пошли рядом, держась, как положено, в трех шагах друг от друга. Окончив прогулку, Решми вернется назад и пристроится последней в шеренге, чтобы встретиться со следующим претендентом. На больших шаади вроде этого к концу ночи я стирала ноги до крови. Красные следы на мраморных полах во дворе хавели, принадлежащего Мама-джи.

Я вышла к Ашоку, большому шару тридцати двух лет от роду, который слегка посвистывал, катясь рядом со мной. Он оделся в просторную белую курта[113] по моде сезона, хоть и был пенджабцем в четвертом поколении. Его брачный наряд выражался в непокорной бороде и маслянистых волосах, благоухавших избытком помады «Даппер Дипак». Он еще не покончил с приветствием, а я уже видела, что это его первый шаади. Я видела, как движутся его глазные яблоки, – он читал мое резюме, по-видимому, зависшее перед ним. Мне не надо было ничего читать, чтобы понять, что он – дата-раджа[114], потому что говорить он способен был только о себе и своих великих деяниях: разработка какого-то нового белкового процессора, программное обеспечение, которым он занимается, сарисины, которых он взращивает, поездка в Европу и Соединенные Штаты, где его имя известно каждому и великие люди счастливы повстречаться с ним.

– Конечно, Авадх никогда не ратифицирует Акт Гамильтона, как бы близок ни был министр