отдавался глухой болью в самом сердце, будто он ступал по осколкам собственной души. Свет, проходящий сквозь разноцветные витражи на куполе, дробился на причудливые блики, ложась на его плечи и превращая его тень в извивающегося черного змея, пробудившегося для смертельного броска.

Он остановился вплотную к креслу, нависая над загадочной женщиной. Между ними не было и двадцати сантиметров — расстояние, на котором он мог отчетливо уловить запах дорогого антисептика, смешанный с тем самым ароматом «холодной розы», который предпочитала только Соня. Этот запах, словно невидимая петля, затянулся на его горле, вызывая приступ бешеного удушья.

— Кто ты? — голос Вани был настолько хриплым, что казалось, слова продираются сквозь окровавленное горло. — Сними вуаль. Иначе я не побрезгую тем, чтобы сегодня в этом гробу прибавилось еще одно тело.

Женщина в кресле медленно подняла голову. Даже сквозь плотное кружево Ваня чувствовал на себе её взгляд — холодный, пронзительный, полный невыразимой ненависти. Внезапно она пошевелилась. Белоснежная, идеально гладкая, но пугающе холодная рука выскользнула из-под пышных складок платья. Вместо того чтобы поднять вуаль, её пальцы точным, выверенным движением прижались к животу Вани — прямо туда, где под черной рубашкой скрывалась всё еще сочащаяся кровью рана.

— Господин Ваня, неужели вы так быстро забыли меня? — из-под кружева донесся женский голос. Он был тихим, надтреснутым, с явным привкусом перенесенной травмы гортани. Но эти интонации, этот едва уловимый русский акцент с характерным «лебедевским» надрывом были его главным кошмаром на протяжении восьми лет. — «В постели моего брата, до скончания веков»... Разве не эту клятву вы лично произнесли перед святыми иконами?

Ваня застыл, словно превратившись в камень. Та самая порочная, грешная клятва, запечатанная в самых темных уголках его души, теперь прозвучала из уст этого призрака, как приговор из самой бездны. И в тот миг, когда он потерял самообладание, пальцы женщины резко впились в его рану. Острые ногти вспороли едва схватившуюся кожу. Кровь хлынула с новой силой, мгновенно пропитывая подол её белоснежного платья, на котором, словно зловещие розы, расцветали алые символы смерти.

Глава 55: Битва у алтаря — Пленники запретной страсти

Из горла Вани вырвался глухой, сдавленный стон. Но он не отступил ни на шаг. Напротив, эта резкая вспышка боли подействовала на него как детонатор, пробуждая в нем первобытную, звериную натуру. Он резко подался вперед, втискиваясь мощным бедром между подлокотниками кресла и грубо прижимая хрупкое тело женщины к его холодной спинке. Ему было плевать на рану на животе, из которой сейчас толчками выплескивалась кровь, заливая его черную рубашку. Плевать, что эта кровь пачкала её священное, девственно-белое подвенечное платье. Его дыхание было тяжелым, обжигающим, а в глазах, налитых кровью, бушевал безумный коктейль из жажды разрушения и болезненного восторга от того, что он снова обрел её.

— Кто ты?! Что ты с ней сделала?! — взревел Ваня, словно раненый зверь. Его широкая ладонь, покрытая мозолями, с силой обхватила подбородок женщины. Он сжал челюсти незнакомки так крепко, что кости едва не хрустнули; в этот миг он был готов сорвать вуаль вместе с кожей, лишь бы увидеть правду, скрытую за кружевом.

Женщина в кресле издала тихий, едва слышный стон, но в этом звуке промелькнуло странное, почти болезненное наслаждение. Она не молила о пощаде, напротив — её смех, приглушенный тканью, прозвучал горько и торжествующе. Её стройные ноги, скрытые под пышным подолом и казавшиеся до этого безжизненными, вдруг слабо дрогнули, пытаясь оттолкнуть Ваню, но в итоге лишь бессильно опали. Она подняла свои руки, испачканные его горячей кровью, и медленно повела ими вверх по его груди, пока, словно две ядовитые змеи, они не сомкнулись на его шее.

— Ваня, ты правда думал, что победил? — прошептала она ему в самое ухо, и её дыхание смешалось с запахом крови. — Ты думал, что убив всех этих людей, ты стал спасителем? Не забывай, кто восемь лет назад ради власти и этих проклятых шахт собственноручно толкнул меня в спальню Виктора... Это был ты, мой «дорогой брат».

— Замолчи! Заткнись! — Ваня окончательно потерял контроль. Он рывком опустил голову и, прямо через окровавленную вуаль, яростно впился в её губы. Это не было поцелуем в привычном смысле — это была кровавая битва за право обладания, акт отчаянного подтверждения жизни. Он бесцеремонно ворвался в её рот, вырывая остатки воздуха и пытаясь через эту саморазрушительную близость вернуть ту душу, что преследовала его в кошмарах.

Женщина отвечала ему с той же неистовой силой, её зубы до боли впивались в его губы, оставляя металлический привкус крови. И пока вся элита Москвы в оцепенении наблюдала за этой сценой на фоне разбитого алтаря Сони, они двое вели свою собственную, грешную и смертельную схватку.

В этот момент тяжелый старинный колокол на вершине собора внезапно ударил сам по себе, без всякого предупреждения. С первым же мощным «дон!» огни в храме синхронно погасли, погружая всё в непроглядную тьму. И в этой тишине раздался полный ужаса голос Михаила, перекрывающий шум хаоса:

— Господин! Беда! Ленинград потерял сознание! Его кожа стремительно чернеет и покрывается язвами... Врачи говорят, это «Поцелуй льда» — родовое проклятье Лебедевых! Если не найти костный мозг матери, он не проживет и двенадцати часов!

Тело Вани мгновенно окаменело. А женщина за вуалью в этот миг издала тихий, леденящий душу смех. В темноте она наконец медленно приподняла край кружева, и Ваня увидел её глаза — те самые янтарные глаза Сони, в которых теперь не осталось ничего, кроме мертвенно-серого пепла.

Глава 56: Проклятие «Поцелуя льда» — Суд единой крови

Тьма в соборе начала медленно рассеиваться, уступая место мертвенно-бледному свету аварийных ламп. В этом синюшном сиянии лицо Вани казалось маской греческого бога, искаженной агонией. На его руках обмякло маленькое тело Ленинграда. Кожа мальчика, еще мгновение назад нежно-розовая, теперь на глазах покрывалась чернильными пятнами — ядовитыми цветами, расцветающими на костях. «Поцелуй льда». Древний, бесжалостный яд Лебедевых, передающийся по крови и карающий за грехи отцов, превращал кровь ребенка в острые кристаллы.

Ваня с силой оттолкнул женщину в кресле. Его руки, способные гнуть сталь, теперь ходили ходуном от неконтролируемого ужаса. Он чувствовал, как жизнь Сониного сына — его единственной ниточки к свету — утекает сквозь пальцы, словно холодный песок.

— Спасти его... Михаил, живо, вертолет! Свяжись с лучшими клиниками Германии! — взревел Ваня. Его