что в тебе полно дырок, и мы не знаем, выживешь ли ты. Анджело нужны были доказательства, поэтому Клаудио просто сделал фотографии и отправил ему. Вот почему мы приковали тебя к кровати в этой комнате — чтобы убедить его, что ты пленница. Анджело не будет интересоваться тобой, по крайней мере, пару недель. Он не захочет иметь с тобой дело, когда ты ранена. Он, конечно, больной ублюдок, но ему не нравится трахать девушек с многочисленными пулевыми отверстиями.

Стараюсь вернуть ясность сознания. Бешено колотящееся сердце наконец-то начинает замедляться.

— Что... почему ты заставил Клаудио сидеть со мной?

Он снова смотрит на дверь, а затем переключает внимание на меня.

— Мне нужно было сделать несколько звонков. Пытался выяснить, кто в нас стрелял, решал вопросы по бизнесу. Он должен был все тебе объяснить. Позже надеру ему задницу за это.

— Итак... — оглядываю комнату, пытаясь собраться с мыслями. Мой мозг словно обмотан ватой. — Я все еще твоя пленница?

— Куда бы ты пошла, если бы сбежала? У тебя нет денег, Анджело нашел бы тебя в два счета, — он уклоняется от ответа, у него это хорошо получается. — Единственный способ обезопасить себя от него — это пойти в полицию, рассказать все, что ты знаешь, и попасть в программу защиты свидетелей, о чем, уверен, ты знаешь. Я бы оказался в тюрьме, а мафия бы охотилась за тобой до конца твоих дней.

— Я бы не стала рассказывать о тебе копам, — бормочу я.

— Детка. Да ладно, — укоризненно говорит, — у тебя бы не было выбора. Если бы ты хотела получить защиту, тебе пришлось бы ответить на любой вопрос, который они зададут.

Меня захлестывает отчаяние. Это правда. А это значит, что он меня не отпустит. Значит, что рано или поздно, хочет того Диего или нет, Анджело может схватить меня.

Я стону: — у меня в голове такой туман. Который час?

— Два часа ночи. Отдохни немного, — опускаюсь обратно на подушку. Он забирается ко мне в постель и обнимает меня. Кладу голову ему на плечо, и усталость наваливается на меня. Мне хочется задать еще несколько вопросов, но я так устала, а присутствие Диего невероятно умиротворяет. Чувствую себя защищенной и желанной, как будто нахожусь именно там, где должна быть. Даже здесь, в этой маленькой комнате, где меня держат против моей воли. Не успеваю опомниться, как уже крепко сплю.

Утром меня осторожно будят, и я резко вскакиваю, паникуя, пока не вспоминаю, где нахожусь. Я встаю. Чувствую себя прекрасно, действие наркотика закончилось, и у меня всего лишь несколько швов на руке, но Диего настаивает на том, чтобы помочь мне дойти до ванной и принять быстрый душ. Когда пытаюсь возразить, он грозится отшлепать меня.

После душа иду на кухню, где меня ждут кофе, подгоревшие блинчики и бекон. Это маленькая, простая комната, не оформленная в элегантном индустриальном стиле, как его квартира. На полу потертый пожелтевший линолеум, кухонный стол сделан из какого-то примитивного, поцарапанного дерева, стулья разные, не из набора. Шкафы выглядят так, будто сделаны из древесно-стружечной плиты. Окна заколочены.

Клаудио стоит у двери. У него синяк под глазом. Он хмуро смотрит на меня.

— Сожалею о вчерашнем, — бормочет он.

Неужели Диего действительно ударил своего лучшего друга из-за меня? Мне приятно, хотя и не должно.

— Тебе стоит извиниться. Я ни черта тебе не сделала, а ты вел себя со мной просто ужасно, — холодно говорю я.

— Не принимай это на свой счет, он ко всем относится как мудак, — Диего буравит Клаудио суровым взглядом. — Однако с этого момента он будет выполнять мои приказы, если не хочет, чтобы я, блядь, переломал ему ноги.

Клаудио нетерпеливо смотрит на Диего.

— Я извинился. А теперь мне нужно заняться тем дерьмом, что ты поручил мне. Можно я пойду?

— Да, думаю, это хорошая идея, — Диего отчеканивает каждое слово так резко, что можно порезаться. Клаудио, кажется, этого даже не замечает.

Клаудио выходит из комнаты. Накладываю себе подгоревшие блинчики и бекон, а Диего наливает кофе и ставит кружку передо мной, прежде чем присоединиться.

— Как тебе? — спрашивает Диего через минуту.

— Отличный кофе. Ты упустил свое истинное призвание.

— Черт, ты хочешь сказать, мне следовало стать бариста, а не убийцей? — он лукаво ухмыляется. — Но я имел в виду завтрак.

Блинчики жесткие и резиновые. Бекон имеет привкус угольных брикетов.

Вежливо улыбаюсь: — Превосходно, спасибо.

— Ты лжешь, да? — вздыхает он. — Я отлично готовлю кофе, но повар из меня дерьмовый.

На самом деле я очень тронута. То, что он постарался приготовить завтрак для меня, пока я спала, невероятно мило.

— Имею в виду... я съела это и выжила.

— А вот это уже высокая оценка.

По какой-то причине это подстегивает меня.

— Возможно, мне даже не придется промывать желудок, — поддразниваю я.

— В последний раз я готовлю для тебя завтрак, — говорит он, но его губы подергиваются, когда он пытается сдержать улыбку.

— Обещаешь? — откусываю еще кусочек блина. Он хрустит, и я не могу не скривиться. — М-м-м, такой... резиновый.

— Доната, — теперь он открыто смеется, — продолжай в том же духе, и я повременю с кофе.

— А вот это уже страшная угроза, — делаю глоток кофе, чтобы проглотить блин, не подавившись.

Доев, встаю, чтобы отнести посуду в раковину, но он машет мне: — Я сам.

— Значит ли это, что ты больше не хочешь, чтобы я была твоей служанкой? — спрашиваю, когда он убирает со стола. — И не станешь выставлять меня напоказ перед своими друзьями без одежды? — пожалуйста, пожалуйста, скажи «да». Пожалуйста, позволь нам остаться такими навсегда. Пожалуйста, позволь мне быть твоей девушкой, а не пешкой.

Он садится напротив и смотрит на меня, в его взгляде нет ни капли раскаяния.

— Если ты будешь вести себя уважительно со мной в присутствии моих людей, то да. Я сделал то, что должен был.

Он имеет в виду, что унизил моего отца и разрушил его репутацию. Ощущаю едкое чувство вины за это. Мой отец нехороший человек, и большую часть времени он даже не был хорошим отцом, но он все еще мой отец. И я — причина его падения.

— Ты понимаешь? — настаивает он. — Ты можешь говорить более свободно, когда мы остаемся наедине. Но ты не можешь ослушаться приказа или нахамить мне в присутствии моих людей и остаться безнаказанной.

Киваю в знак согласия.

— Поняла, — Семья — это старомодное, шовинистическое сборище, и любой мужчина, который позволит женщине проявить к себе неуважение на публике, долго не протянет. Но не все так