Спустя еще час в аудитории появился посредник и сообщил, что тайниковая операция нашей десятки успешно завершена два часа назад.

- Ты, козел, Влад, не мог сказать, что зря теряем время? – орал Петрыкин. – Стоишь тут, рожу корчишь, сейчас врежу по причиндалам, ухмылочка враз слетит.

Сделать Витька ничего не успел - в бессознательном состоянии даже великие мастера - рукопашники бой вести не в состоянии. На Витьку я не обижаюсь, эмоции его захлестнули, но и бить себя я никому не позволю, да еще обзывать. Проигрывать тоже надо уметь. Дернувшихся было его товарищей, предупредил, что лазарет центра всех пострадавших не примет и до выпускных экзаменов все выздороветь не успеют. Думаете, это было бахвальство с моей стороны? Отнюдь. Инструктор Митрохин, как и обещал, сделал из моей груды костей и мяса отлично тренированного бойца. Груды кирпичей я не крошил кулаками, но черенок лопаты одним ударом ломал, словно спичку, с очень приличной скоростью. Обычно в спарринг мне Митрохин выделял двух соперников, с одним я расправлялся быстро. Первенство центра по рукопашному бою я выиграл.

- Головко, вы поступили очень жестко со своим товарищем, - распекал меня начальник центра генерал-майор Мудрик Иван Савельевич. – Вы - лучший курсант, спокойный, уравновешенный, и вдруг пустили в ход кулаки.

- Я не мог бросить Петрыкину в лицо перчатку за нанесенное оскорбление в виду отсутствия таковой, да и дуэли уставом не предусмотрены. Нужно следить за своим языком, я не давал ему повода для причисления меня к животным.

- Понимаю, но можно было, как-то мягче сгладить конфликт.

- Человек, не умеющий совладать с эмоциями и оскорбляющий своих товарищей, не может понять добрых слов.

- А вы контролировали свои эмоции?

- Да. В противном случае, я бы ударил кулаком, а не раскрытой ладонью. Тогда бы последствия были бы иными.

- Вы ударили раскрытой ладонью?

- Да. Можно сказать, отвесил оплеуху в ухо.

- А если бы ударили кулаком?

- Виктор не успел наговорить лишнего, и я, таким образом, предотвратил развитие конфликта. Если бы я бил в полную силу, то могли наступить более тяжелые последствия.

- Легкое сотрясения мозга, по-вашему, легкие последствия?

- Да. На будущее будет думать, что и где говорить, а если не поймет, то кто-то отобьет ему бестолковку всерьез.

- Значит, извиняться перед Петрыкиным вы не намерены?

- Не намерен, а его извинения могу принять.

- А если он подаст рапорт?

- Что он в нем напишет? За свой длинный язык получил оплеуху, от которой сомлел, как девчонка. Над ним весь центр смеяться будет, и на новом месте службы могут подтрунивать. Думаю, Петрыкин ничего писать не будет, но зуб на меня заимеет.

- Как у вас, Головко, все просто. Тогда я своей властью, лишаю вас увольнения в город до окончания учебы. Прошу больше не вступать в конфликт с Петрыкиным и его товарищами.

- Есть, товарищ генерал – майор.

- Идите, я вас больше не задерживаю.

Вернулся в свою комнату, и тут же попал в руки Егора. Он восхитился моим поступком, сказал, что за такие слова нужно бить морду основательно, а не хлестать по щекам. Разубеждать товарища не стал.

Помывшись, прилег на кровать, решил провести анализ случившегося, и спрогнозировать возможные последствия. Витька, если судить объективно - не прав по всем статьям. Нельзя оскорблять сослуживцев словом и намереваться нанести увечья действием. Он перешел невидимую грань - это не красит сотрудника СВР. Я тоже хорош. Мог бы просто оттолкнуть этого щегла, как назойливую муху. Но тогда бы сослуживцы Виктора могли бы посчитать меня слабаком, а мне это совершенно не надо. В общем Петрыкин получил по заслугам, а полезет вновь, огребет в большем объеме. Чем мне это грозит? Думаю, ничем. Генерал-майор Мудрик не станет докладывать «наверх», это ему не выгодно. А если доложит, то у меня есть «крыша» - Сажин. Полагаю, он вступится за своего протеже. Делаю вывод: ничего мне не грозит. К таким выводам я пришел после разговора с генералом, а за ужином конфликт имел продолжение.

Мы всем десятком сидели за одним столом - ужинали и делились впечатлениями о ходе учений. К нам подошел Виктор Петрыкин в сопровождении двух своих товарищей.

- Что расселся, бугай, жрешь кашу в два горла? – зло глядя на меня сказал курсант. – Думаешь, все закончилось? Для тебя все только начинается. Теперь ходи по центру и оглядывайся, чтобы случайно на голову не упал кирпич.

- Витя, это кому ты говоришь? – с улыбкой спросил я. – Нас за столом десять человек. Конкретизируй претензии, если они у тебя есть.

- Головко, не надо прикидываться дурачком, сказанное адресовано тебе.

- Глупый ты глупы, Витя. В присутствии более десяти человек пытаешься угрожать мне убийством, ай, как не хорошо может получиться. В уголовном кодексе статья за такие слова предусмотрена. Лучше иди за свой стол, покушай, успокойся. Наличие пищи в желудке, способствует оттоку крови из головы, авось у тебя наступит просветление, и ты поймешь, что угрожать своим коллегам не надо.

- Ты, падла, будешь меня учить, что мне делать и чего не делать, - кипятился Виктор, - да я тебя сейчас на куски покромсаю. Петрыкин выхватил из кармана небольшой охотничий нож.

- Спрячь ножичек, Витя, порежешься, а в лазарете только дежурный фельдшер, - спокойно сказал я, поднимаясь из-за стола. – А еще, я очень не люблю, когда у меня перед лицом железками машут.

- Мне все равно, что ты любишь, - проорал Петрыкин, кинувшись в мою сторону, удобно перехватив нож.

Не добежал, встретился со стулом, отправленным ему навстречу моей ногой. А по вытянутой с ножом руке, я ударил, как учил Митрохин. Нож выпал на пол, ведь сломанной рукой его Виктору удерживать было трудно, к тому же он прилег, потеряв сознание от болевого шока.

Неделю весь наш десяток, и другие курсанты, присутствовавшие в столовой центра, давали показания военному прокурору. Мои действия квалифицированы как необходимая оборона. Петрыкина увезли в Москву, где, по словам прокурора, предадут суду.

В итоге, учебу я закончил. Вместо красного диплома, получил обычный. Генерал-майор Мудрик сказал, что пришлось переписывать уже готовый документ.

Перед отъездом домой, в выходные, провел в обществе Ирины. Отработал с ней настоящий секс-марафон, надеюсь, девушка запомнит меня надолго. По крайней мере, прощаясь, она сама мне так говорила, смахивая набегавшие слезы.

Наше время.