одну руку ему на спину, другую на затылок он с головой окунул Талиесина в воду.

— Как Иисус умер, чтобы мы имели жизнь, так и ты умри для прежней своей жизни. — Он на мгновение задержал голову барда под водой, затем поднял его со словами: — Проснись, Талиесин ап Эльфин! Восстань к новой жизни, чадо Единого Истинного Бога.

Талиесин с ликующим возгласом поднялся из воды, лицо его сияло, он весь трепетал, разбрызгивая воду.

— Я родился заново! — вскричал он, бросился на Давида и заключил его в объятия.

— Погоди, Талиесин! Меня уже крестили! — еле выговорил священник. Коллен запел с новой силой.

Окрестив Хариту, Давид простер над ними руки и помолился:

— Боже Всемогущий, Ты в Своей неизреченной любви призвал нас, научил веровать в Тебя, да имеем в Тебе жизнь. Покрой их, Своих чад, Своею любовью и защити от всякого зла, яко принял их под Свое заступничество, да ходят они путями Господними и да возрастают в любви и вере. Аминь.

Повернувшись сперва к Талиесину, потом к Харите, он начертал в воздухе некий знак и сказал:

— Осеняю вас крестным знамением, знамением Христа. Не стыдитесь исповедовать свою веру, друзья мои. Стремитесь к свету, боритесь с грехом и с дьяволом во все дни вашей жизни.

Они побрели к берегу. Выйдя из воды, Талиесин повернулся к Харите.

— Мы вместе родились для новой жизни, — сказал он. — Теперь ничто нас не разлучит.

— Это было не венчание, — заметил Давид (вода текла с него ручьями). — Хотя могу и обвенчать.

— И обвенчаешь, — сказал Талиесин. — В самом скором времени.

Они зашагали к церкви, где Коллен дал им во что завернуться, пока одежда высохнет на солнце. У костра они перекусили копченой рыбой и черным хлебом, и Талиесин рассказал, как Аваллах был вчера ночью у кимров и подарил им землю.

— Великий и щедрый дар, — заметил Давид. — Я рад, ибо это означает, что вы будете жить неподалеку. — Он взглянул на притихшую за время разговора Хариту. — Разве это не добрая новость, Харита? — спросил он.

При звуке своего имени она вздрогнула.

— А? Что? Да… конечно, добрая.

— И как только мы обоснуемся на новом месте, — продолжал Талиесин, — мы с Харитой поженимся.

Давид одобрительно кивнул.

— Невеста под стать жениху.

Харита промолчала. Через некоторое время появился Коллен с высохшим платьем. Девушка отошла, чтобы переодеться.

— Ей было одиноко, — сказал священник. — Она многое в жизни потеряла и, наверное, боится новых утрат. Нелегко любить то, что можно не сохранить. Иногда я думаю, что это самое трудное в жизни. — Давид помолчал и добавил: — Несколько дней назад ко мне заходил Хафган.

Талиесин изумленно вскинул брови.

— Вот как? Он ничего мне не сказал.

— Он хотел услышать про Господа. «Расскажи мне об этом Боге, — сказал он. — Об Иисусе, Которого называют Христом». Мы проговорили несколько часов, и он поведал мне удивительную вещь: древние друиды видели на небе знамение Христова Рождества и поняли, что родился царь, какого еще не было на земле. Только подумать! Они все знали.

— Никогда об этом не слышал, а вот другой рассказ слышал частенько — про звездопад много лет назад.

— Об этом он не упоминал.

— Хафган и многие другие видели. Он говорил, что и это предвещает чудесное рождение, царственное рождение — приход короля, который проведет нас через Темное Время.

— Темное время? Ты о войне, заставившей вас бежать на юг?

— Это лишь начало, да и не начало еще. — Талиесин помрачнел. — Однако оно близится… тьма непроглядная, как темная ночь, падет на Остров Могущественного.

— Этот король… говоришь, он родился? — спросил священник.

Талиесин покачал головой.

— Возможно. Никто не знает. Однако приход его недалек, ибо тьма сильнее день ото дня. Он придет скоро, иначе уже нечего будет спасать.

— Все правда, — взволнованно вставил Коллен. Он внимательно ловил разговор, стараясь понять. — Утром проходили пастухи, сказали, что неподалеку совершили набег — это здесь, где уже много лет не видели ирландцев.

— Вчера они напали на Хариту в долине. Не поспей я вовремя, могло бы быть хуже… — Он замолк, вспомнив, как она расправлялась с бывалыми воинами. — Ах, надо было ее видеть. Я и сейчас не уверен, что ей нужна была моя помощь.

— Воображаю, — задумчиво произнес Давид, теребя подбородок, — что она за противник. В ее хребте немало железа. Я часто гадал, откуда это.

— Ты скоро уедешь? — спросил Коллен.

— Сегодня, — отвечал Талиесин. — Впрочем, я намереваюсь часто сюда наезжать, и вы к нам наведывайтесь.

— Обязательно, — пообещал Давид. — Я должен приглядывать за новообращенными. И обращать других. Думаю, нам часто предстоит видеться.

Тут вернулась Харита, и Талиесин нехотя распрощался с братьями. Те помахали отъезжающим и вернулись к работе.

Юноша с девушкой подъехали к Тору, проскакали по дамбе. У начала ведущего к дворцу серпантина Талиесин поворотил коня. Харита натянула поводья. Некоторое время они молча смотрели друг на друга.

— Ты уезжаешь, — сказала Харита как о чем-то простом и решенном.

— Ненадолго. Когда я вернусь, мы соединимся, чтобы больше не разлучаться. — Он подъехал вплотную, взял ее за руку. — До возвращения все мои мысли будут о тебе. — Он нагнулся и ласково поцеловал ее в губы.

Харита застыла и крепко стиснула поводья.

— Ты сказал, мы родились заново, — с горечью произнесла она. — Сказал, что мы поженимся, что никогда не разлучимся. Что любишь меня.

— Люблю, Харита. Всем своим существом.

— Этого мало! — вскричала она и, хлестнув скакуна поводьями, ударила его пятками по бокам. — Этого… мало… мало…

Серый галопом устремился к вершине Тора.

Тоска накатила на Хариту вместе с промозглой, серой, дождливой погодой, которая установилась в округе. Царевна слонялась по переходам замка, нигде не находя места, ненавидела себя за душевную слабость и от этого терзалась еще сильнее.

У ее муки не было средоточия. Подобно ветру, что налетает сразу со всех сторон, боль разила отовсюду, куда ни повернись, в самое неожиданное время. «Почему? — твердила девушка про себя. — Почему? Почему? Почему так? Почему мысль о влюбленном Талиесине наполняет меня страхом? Почему я так боюсь?».

Она думала о Талиесине — не как о живом человеке, пылающем к ней страстью, но как о чем-то абстрактном, силе, с которой столкнулась, доводе, с которым надо смириться. Он стал безличным знаком, символом чего-то неведомого.

«Почему, — спрашивала она себя, — почему мысль о нем не приносит радости?».

Снова и снова задавала она себе этот вопрос, снова и снова приходил ей тот же ответ: «Я не люблю его».

«По-видимому, так и есть, — решила она. — Как ни больно, дело, наверное, в этом. Я не люблю его. Может быть, я