А за окном, в черной как смоль зимней ночи, медленно падал снег, заносил следы, укутывал землю. Но под толстым стеклом оранжереи уже зеленела жизнь. И в этом был главный наш козырь. Мы умели растить жизнь даже среди лютой стужи. Значит, и эту стужу, что надвигалась с людьми и факелами, мы тоже как-нибудь переживем.

Вместе.

Глава 26

Перед грозой

Два дня. Еще сорок восемь часов, наполненных не воздухом, а густым, тягучим сиропом ожидания. Я знала, что это затишье как перед грозой, когда небо наливается свинцом, а птицы умолкают. Ожидать можно было чего угодно: нового ночного наезда, официальной бумаги с печатью или просто ледяного молчания, которое рано или поздно взорвется.

Но сидеть сложа руки не в моих правилах. Если уж ждать, то с пользой. А самая полезная польза в моей новой реальности находилась в кабинете Николая Сергеевича и периодически издавала хриплые, булькающие звуки.

«Остаточное воспаление», — мысленно поставила я диагноз, наблюдая, как он за утренним чаем старается подавить очередной приступ кашля. Баня сделала свое дело, картошка помогла, но где-то глубоко в бронхах засела эта упрямая, липкая гадость. Антибиотиков не было, горчичники и пиявки из области средневековой магии, от которой больше вреда. Что оставалось?

— Пелагея, — обратилась я к няньке, пока мы убирали со стола. — У вас в доме есть… бараний жир? Или гусиный?

Пелагея нахмурилась, припоминая.

— Бараний… кажется, в погребе стоит, для сапог. Старый, но чистый. А гусиный Мавра на праздники к пирогам копит, должно быть, есть.

— Отлично. Нужна ложка того и ложка другого. И мед. И… черная редька у вас осталась?

— Редька? — Пелагея посмотрела на меня как на полоумную. — Да она же горькая, барин есть не станет.

— Он и не будет, — успокоила я ее. — Из нее сок нужен.

Через час на кухне царил аромат, от которого слезились глаза. В глиняном горшочке на краю печи топилась смесь бараньего и гусиного жира: пахло, честно говоря, специфически, но неотвратимо по лечебному. Рядом, в другой мисочке, стояла крупная черная редька с аккуратно вырезанной сердцевиной, заполненная медом. Из нее по каплям сочился густой, темный сок, смешиваясь со сладкой массой.

— Этим мазать грудь и спину на ночь, — объяснила я Мавре, которая смотрела на весь этот алхимический процесс с благоговейным ужасом. — Жир прогреет и смягчит, а мед с соком редьки через кожу впитается, как противовоспалительное. А днем вот этот сироп пить по ложке.

Я протянула ей бутылочку из-под хлебного вина, теперь наполненную янтарной жидкостью: луковый сироп успел настояться и приобрел почти благородный оттенок, если не считать характерного аромата.

Мавра взяла бутылочку, осторожно понюхала и скривилась.

— А барин-то согласится?

— Согласится, — сказала я с уверенностью, которой на самом деле не чувствовала.

Но Николай Сергеевич, к моему удивлению, не спорил. Когда я вечером пришла в кабинет с банкой дымящейся жирной мази, он только вздохнул, отложил газету и покорно расстегнул ворот рубашки.

— Опять спасать? — спросил он, но в голосе не было раздражения, только усталая покорность.

— Добивать, — поправила я, набирая на пальцы теплую, пахнущую дымом и травами массу. — Чтобы к… к важным событиям быть в форме.

Я не назвала эти события, но мы оба понимали, о чем речь. Его спина под моими пальцами была твердой, мышцы напряжены. Я втирала мазь круговыми движениями, стараясь не думать о том, как близко мы сейчас, о том, как греет не только жир, но и его кожа под моими ладонями. О том, как странно тихо в кабинете, и только потрескивают дрова в камине.

— Спасибо, Лизонька, — тихо сказал он, когда я закончила и вытерла руки. — Чувствую себя как окорок, приготовленный к копчению.

— Самое то, — фыркнула я, чувствуя, как предательский румянец заливает щеки. — Теперь сироп. Ложку.

Он выпил, скривился, но промолчал. И в этот момент со двора донесся отчетливый конский топот. Не размеренный стук рабочей лошади, а лихой, размашистый галоп. Кто-то спешил.

Мы оба замолчали, прислушиваясь. Николай насторожился, его пальцы сжали ручку кресла. Топот смолк у самого крыльца. Послышались голоса в сенях: взволнованный басок Анисима Ивановича, потом торопливые шаги по коридору и настойчивый стук в дверь кабинета.

— Войдите, — отозвался Николай, не повышая голоса.

Дверь распахнулась. На пороге стоял управляющий. Он был без тулупа, в одном домашнем кафтане, но на плотных плечах и в складках ткани виднелись нерастаявшие хлопья снега, а щеки пылали от морозного ветра. Видно, накинул первое, что под руку попало, и бежал через двор, не отряхиваясь. В руке он сжимал сложенный вчетверо лист бумаги с сургучной печатью.

— Барин, — выдохнул Анисим, слегка запыхавшись. — Нарочный из города, от судьи. Вручил лично. Говорит, ждать ответа не велели, но бумага не терпит.

Николай кивнул, его взгляд прилип к конверту. Воздух в комнате стал густым и тяжелым.

— Можешь идти, Лизонька, — сказал он мне, не глядя. Голос был ровным, но в нем слышалось стальное напряжение.

Я покорно выскользнула, сердце колотилось где-то в горле. Что это за бумага? Вызов? Приказ? Мысли метались, пока я бесцельно кружила по коридору, будто раскаленная пуля в дуле ружья.

Не прошло и получаса, как из кабинета вышел Анисим Иванович, кивнул мне на ходу и быстро удалился. А вскоре из гостиной появилась Пелагея с озадаченным лицом.

— Барин зовет, Лизонька. В кабинет. И меня тоже.

Мы вошли вместе. Николай стоял у камина, подперев ладонью каминную полку. На столе перед его креслом лежал тот самый лист. В кабинет вернулся Анисим Иванович. Пелагея пристроилась на краешке стула.

— Садись, Лизонька, — кивнул Николай. Лицо у него было серьезным, без тени улыбки. Он взял со стола лист и начал читать. Голос его звучал ровно, без интонаций, что делало текст еще более зловещим.

— «…По прошению отставного ротмистра Алексея Семеновича Ростовцева и поручика лейб-гвардии Его Императорского Величества Андрея Владимировича Кирьянова о розыске и опознании пропавшей без вести невесты, урожденной Анастасии Алексеевны Ростовцевой… Мировой судья второго участка N-ского уезда, во избежание самосуда и для установления истины, назначает публичное опознание…»

Он читал дальше, а я слушала, и слова сливались в один угрожающий гул. «Публичное опознание». «В присутствии предводителя дворянства, мирового судьи, участкового врача, священника и свидетелей, знавших пропавшую». «В большом зале городского дома помещика Каменева, что на Дворянской улице…»

— В городском доме? — переспросила я, когда он закончил.

— Да, — отложил он бумагу. — У меня там есть небольшой дом. Для деловых поездок. Он больше подходит для такого… представления.