по бедру, чувствуя, как от лёгкого прикосновения по телу пробегают мурашки.

Глубокий вдох.

Я выхожу.

Тишина в комнате оглушает.

Калеб стоит, опершись о каминную полку, его взгляд намертво прикован ко мне. Глаза темнеют, дыхание чуть сбивается, пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки.

Айзек сидит в кресле, но тоже смотрит.

Жадно.

Оценивающе.

Его губы медленно растягиваются в ленивой улыбке.

— О, милая… Я точно люблю этого старика.

Я чувствую, как жар разливается по коже, как между ног становится влажно.

Боги, что со мной?

Калеб медленно отталкивается от камина и делает шаг вперёд.

— Чёрт… — хрипло выдыхает он.

Айзек наклоняется ближе, опираясь локтями о колени.

— Ну что, милая? — его голос тянется ленивым бархатом. — Чувствуешь себя объектом желания?

Я смотрю на них. Два мужчины. Две пары пылающих глаз.

Моё тело отвечает быстрее, чем разум.

Боги.

Я чувствую.

Едва я успела сделать ещё шаг вперёд, как в дверь раздался стук. Я вздрогнула, словно меня поймали за чем-то запретным. Калеб тут же метнул взгляд в сторону входа, Айзек откинулся в кресле и демонстративно вздохнул.

— Всегда не вовремя, — проворчал он.

Я не стала ждать. Развернулась и буквально сбежала обратно в ванную, захлопнув за собой дверь. Спиной прижалась к прохладной деревянной поверхности и закрыла глаза. Сердце бешено стучало в груди, дыхание было сбито.

Чёрт.

Почему на мне всё ещё горит кожа под их взглядами?

Почему внизу всё ещё влажно?

Я слышала, как дверь в покои открылась. Голос слуги звучал ровно и спокойно:

— Новая записка.

Тишина. Я представляла, как Калеб или Айзек берут тонкий лист пергамента, разворачивают его, читают.

— И… фрукты, — добавил слуга.

— О, да мастер просто наслаждается этим, — пробормотал Айзек.

Я приоткрыла дверь на пару сантиметров.

На столе появилась тарелка с сочными ломтиками фруктов: виноград, инжир, персики, что-то экзотическое.

— Вам велено… кормить её, — голос слуги оставался невозмутимым. — По очереди.

Я увидела, как Калеб скрестил руки на груди.

— Что-то мне подсказывает, что есть в этом условии ещё один подвох.

Слуга выдержал паузу, потом кивнул.

— Она должна принимать фрукты губами… из ваших губ.

Я перестала дышать.

Тарелка с фруктами, которую подали на ужин, вдруг перестала казаться просто едой.

Калеб молчал, но Айзек засмеялся низким, довольным смехом.

— И он ещё спрашивал, почему я его люблю…

Я закрыла глаза.

Боги.

Что же будет дальше?

— Когда завершите задание, откройте этот конверт, — говорит слуга и я слышу, как он выходит, закрывая дверь. Потому выхожу из своего укрытия и сама.

Айзек усмехнулся, поднял руку и взял с тарелки спелый ломтик персика.

— Я буду первым.

Мой желудок сжался, когда он медленно поднёс фрукт к губам и зажал его между ними. Его глаза, тёмные и насмешливые, следили за мной. Я осознавала каждое движение, каждую эмоцию, вспыхивающую в груди.

Калеб стоял в стороне, напряжённый, но не возражал.

Я сглотнула, собираясь с духом, и сделала шаг вперёд.

Наклонилась ближе, чувствуя, как жар заливает шею, уши, грудь. Слишком близко.

Фрукт был сочным, капля сладкого сока стекала по подбородку Айзека.

Я не дышала, когда мои губы осторожно коснулись мягкой мякоти. Почти не прикасаясь к его губам, я сомкнула зубы на фрукте и забрала его.

Момент — и я отступила, чувствуя, как сладкий сок растекается по языку.

Горячо. Слишком горячо.

Я поспешно прожевала, но не успела сделать и вдоха, как Калеб поднял виноградинку и наклонился к ней.

В его глазах отражалось желание.

Его губы плотно обхватили ягоду.

Я замерла.

Сделала ещё шаг вперёд, дыхание сбилось. Я чувствовала жар его тела, когда наклонилась ближе.

Губы едва касаются, почти поцелуй.

Я чувствую, как его дыхание переплетается с моим.

Фрукт срывается, но мои губы задерживаются дольше, чем нужно.

Калеб тоже не отступает сразу.

Айзек усмехается и подаёт мне следующую порцию — теперь инжир, нежный, тягучий.

Я принимаю его из его губ, снова чувствую жар, тяжёлое дыхание.

Вновь очередь Калеба.

Мы почти целуемся.

И снова Айзек.

И снова Калеб.

Тела разогреты.

Дыхание спутано.

Я больше не думаю о фруктах.

Просто поворачиваюсь к Айзеку, целую его, чувствую, как он мгновенно отвечает, захватывая мои губы.

А потом разворачиваюсь к Калебу и тону в его поцелуе.

Они оба здесь. Оба рядом. Оба мои.

Я тяжело дышу, осознавая, как рушатся границы.

Я медленно отстраняюсь, губы всё ещё горят от их поцелуев, дыхание тяжёлое. В комнате натянутая тишина, наполненная напряжением, в котором невозможно дышать.

Я подхожу к столу, беру конверт, чувствуя на себе их взгляды. Айзек, лениво откинувшись на спинку кресла, продолжает ухмыляться, а Калеб напряжённо наблюдает за мной, его пальцы сжимаются и разжимаются.

Я вскрываю бумагу и начинаю читать:

«Передышка. Девушка должна сидеть на коленях у мужчин по очереди, по пятнадцать минут. Поменяться три раза.»

Я моргаю, перечитывая.

— Извращенец, — бурчу, бросая взгляд на потолок, словно надеясь, что где-то там прячется наш наблюдатель.

— Что там? — спрашивает Калеб, но я не успеваю ответить, потому что он уже мягко, но уверенно берёт конверт из моих пальцев и читает сам вслух.

Айзек фыркает.

— Это даже мило. Я думал, он заставит тебя делать что-то похуже.

Я закатываю глаза, но прежде чем успеваю что-то сказать, Калеб резко хватает меня за запястье и притягивает к себе.

— Я первый, — его голос твёрдый, не допускающий возражений.

Я даже не успеваю вздохнуть, как оказываюсь у него на коленях, его руки тут же скользят по моим бёдрам, прижимая к себе.

Он чуть сдвигает мои волосы и касается губами шеи.

Я вздрагиваю.

Его губы тёплые, язык касается кожи, он оставляет лёгкий, едва ощутимый след, но это ощущается слишком… интимно.

Его руки обнимают меня, удерживая крепко, его дыхание горячее на моей коже.

— Расслабься, Эви, — шепчет он.

Я не могу.

Не могу, потому что чувствую, как его руки сжимают меня, как его тело напрягается, как его губы то и дело прикасаются к моей шее, к плечу.

Из-за этого я начинаю думать.

О фруктах, о том, как их губы менялись, о том, как я сама отвечала.

В комнате тепло, слишком тепло.

Я вижу, как Айзек смотрит на нас, его взгляд прожигает меня насквозь.

Калеб целует шею ещё раз, чуть сильнее, чуть настойчивее.

Я сжимаю пальцы, заставляя себя дышать ровно.

Это только первые пятнадцать минут.

И